Не Ваш креатив

Тема в разделе "Эпистолярий", создана пользователем Digital, 5 окт 2017.

  1. Digital

    Digital Абориген

    Регистрация:
    30 мар 2008
    Сообщения:
    3,457
    Пол:
    Мужской
    Регион:
    Москва
    Водит:
    В детстве бабушка любила повторять мне одну фразу: «Запомни, внученька, золото и украшения, которые хранятся в семье, можно продавать только в случае крайней необходимости. И никакого обмена на тряпки или модные вещи – это исключено!»

    [​IMG]


    Пережившая две мировые войны и одну мировую революцию, бабушка знала о свойствах драгоценностей всё! Она отлично помнила, как в середине двадцатых с мамой ходила в магазин, похожий на большой склад, где за роскошное жемчужное ожерелье им выдали бутылку постного масла, небольшой мешок муки, пакет перловой крупы и несколько кусков хозяйственного мыла. Склад принадлежал американскому бизнесмену Арманду Хаммеру, который бойко выменивал у голодных жителей разорённой страны бесценные предметы искусства, антиквариат, меха и уникальные драгоценности на минимальный набор продуктов питания. Этот ловкий заокеанский «благодетель» стал при жизни почётным доктором 25 университетов и отошёл в мир иной с французским орденом Почётного легиона на груди.


    В начале прошлого века, когда японцы ещё не научились выращивать жемчуг искусственно, а за каждым драгоценным зёрнышком полуголым ловцам приходилось нырять на изрядную глубину, – такое украшение стоило целое состояние. Но в ту страшную зиму прабабушкино ожерелье помогло спасти от голодной смерти всю семью.


    «Украшения можно не только обменять на хлеб. В критической ситуации можно выкупить себе жизнь!» – учила меня бабушка. В подтверждение своих слов она рассказала историю, которая произошла на её глазах в послевоенные годы.


    У бабушки была близкая подруга Лиля. Та скромно жила в крошечной квартирке на Молдаванке вместе с отцом и полуслепой сестрой Полиной, которую все звали тётя Поля. Ах, эти прелестные молдаванские дворики, так подробно описанные Бабелем и воспетые Паустовским! Представьте себе небольшой двухэтажный дом буквой «П» из медово-жёлтого пиленого ракушника, с крышей из тёмно-красной «марсельской» черепицы и ажурными коваными воротами, которые закрывались ночью на огромный амбарный засов. По всему внутреннему периметру второго этажа шла просторная деревянная галерея, густо увитая виноградом, куда выходили не только окна, но и двери всех квартир. Попадали туда по старинной чугунной лестнице, такой музыкально-гулкой, что бесшумно подняться наверх было практически невозможно.


    Летом вся жизнь дома сосредотачивалась именно на этой галерее и во дворе. Душными летними ночами жильцы дружно покидали свои комнаты, чтобы спать на ватных матрасах на галерее или на скрипучих, порыжевших от времени раскладушках посреди двора. Днём хозяйки выставляли на галерею грубо сколоченные табуретки. С утра и до позднего вечера там шипели медные примусы. Варить летом борщ, уху или жарить бычков «у помещении» было не принято!


    Словом, не двор, а огромная коммунальная квартира, где все обитатели – невольные свидетели самых интимных подробностей жизни соседей.


    В глубине двора имелись обширные погреба – «мины», вырытые ещё в те легендарные времена, когда контрабандисты прятали там бочки с итальянским вином и греческим оливковым маслом, тюки турецкого табака и французских кружев. Бандиты, доморощенные революционеры и анархисты устраивали в погребах склады с оружием и боеприпасами. Сложная система ходов и тоннелей соединяла «мины» с городскими катакомбами. Зная их расположение, можно было без труда пробраться на морское побережье или выйти далеко за город в безлюдную степь.


    Вот в таком молдаванском дворике родилась и выросла Лиля.


    Она с успехом окончила медицинское училище и поступила на работу в одну из городских больниц. В самом начале войны молодую медсестру перевели работать в военный госпиталь. Когда немцы стали бомбить город, а в окопы на линии обороны можно было доехать на трамвае, Лиля вместе с коллегами-медиками сутками вывозила тяжелораненых бойцов в порт. Оттуда суда уходили в Крым и Новороссийск.


    Сама Лиля уезжать не собиралась. Ей было страшно оставлять беспомощную Полину и спивавшегося отца-художника. Это была официальная версия её отказа эвакуироваться на восток вместе с отступавшей армией. Но существовала ещё одна серьёзная причина, по которой Лиля осталась в городе. Но об этом знали всего несколько человек.


    Буквально с первых дней оккупации в Одессе начал действовать подпольный штаб антифашистского сопротивления. Лиля как ни в чём не бывало вернулась на работу в больницу. Полина по мере сил занялась домашним хозяйством, а отец неожиданно бросил пить и с головой погрузился в творчество. Он рисовал неплохие копии с полотен известных художников, вроде Куинджи «Дарьяльское ущелье. Лунная ночь» или «Большая вода» Левитана. Румыны охотно меняли его картины на мясные консервы из солдатских пайков и ворованный на немецких складах керосин.


    Тот холодный октябрьский день 1941 года Лиля запомнила на всю жизнь. Оккупанты гнали по городу длинную колонну серых от страха полуодетых людей. Женщины, старики, дети шли молча. Тишину нарушало только зловещее шарканье тысяч ног да бряцание оружия румынских конвоиров, которые сопровождали колонну. Жители домов, мимо которых текла эта немая человеческая река, с ужасом смотрели на нескончаемый поток людей, обречённых на смерть. Евреев вели за город, где их расстреливали и сбрасывали в противотанковые рвы, вырытые в середине лета во время обороны города. Многих загоняли в сараи, обливали керосином и сжигали заживо.


    Вместе с двумя соседками Лиля стояла на обочине, не в силах повернуться и уйти. Вдруг в этой скорбной людской толпе она заметила молодую рыжеволосую женщину с девочкой лет семи. На лице несчастной матери было такое дикое отчаяние, что Лиля содрогнулась от жалости и собственного бессилия. Внезапно шедший впереди старик споткнулся и упал. Движение колонны приостановилось. К старику тут же подскочили конвоиры. Солдаты начали избивать беднягу прикладами винтовок, заставляя подняться.


    Всё произошло в считаные мгновения. Рыжеволосая женщина с силой толкнула девочку прямо Лиле в руки и, не оглядываясь, быстро пошла вперёд. Лиля инстинктивно прижала дрожавшего ребёнка к себе, ловко закрыв краем широкой шали. А обе соседки, не сговариваясь, сделали шаг вперёд, загородив собой Лилю и малышку.


    С величайшей предосторожностью Лиля привела ребёнка домой. Вместе с Полей они решили сначала выкупать девочку и переодеть в чистое, ведь на ней были жалкие обноски. Румыны отбирали у обречённых на смерть всё, включая одежду. И тут женщин ждал сюрприз. На шее у ребёнка на прочном шнурке висел маленький кожаный мешочек. Лиля высыпала содержимое на стол – несколько массивных золотых колец, тяжёлая витая цепочка от часов, три золотые царские монеты и шестиконечная Звезда Давида, украшенная россыпью мелких бриллиантов.


    – Несчастная мать заплатила тебе, чтобы ты спасла её дитя, – тихо сказала тётя Поля, и обе женщины расплакались.


    Всем, кто осмелился прятать евреев, грозил расстрел. К чести соседей, на Лилю не донёс никто, хотя в городе было предостаточно негодяев, которые регулярно «стучали» в румынскую сигуранцу. Ради возможности занять чужую комнату, поживиться имуществом или отомстить за старую обиду. Спасённая девочка осталась в семье Лили. Для всех она была дочерью погибшей при бомбёжке двоюродной сестры из Аккермана, о чём имелась искусно изготовленная в подпольной типографии справка. Все звали девочку Рита, хотя настоящее имя её было Рахель.


    – Запомни, детка, – твердила Лиля, – тебя зовут Ри-и-та!.. А я – твоя тётя Лиля.


    Как выжить в оккупированном городе – тема отдельного рассказа. Работая в больнице, Лиля доставала продукты, медикаменты, гражданскую одежду и передавала подпольщикам, прятала в глубине двора партизанского связного и помогала известному в городе хирургу оперировать раненых советских солдат, которых прятали в катакомбах.


    А потом наступил апрель 1944 года. Жизнь в освобождённом от фашистов городе стала постепенно входить в мирную колею. Возвращались из эвакуации соседи, на улицах города появились раненые бойцы, приехавшие в санатории для лечения, спешно восстанавливали разрушенные причалы порта. В том году удивительно рано зацвела знаменитая белая акация. Её хмельной аромат кружил голову, наполнял городские улицы душевным праздничным настроением.


    Лиля решила в свой выходной день вымыть окна и постирать шторы. А тётя Поля вместе с Ритой устроилась на галерее, чтобы почистить на обед картошку. Сосед инвалид, опершись на костыль, грелся на солнышке и неторопливо играл сам с собой в шахматы.


    Лиля не сразу заметила коренастого молодого офицера с пыльным вещмешком на плече. С потерянным видом военный вошёл во двор, огляделся, тяжело вздохнул…


    – Товарищ капитан, вы кого-то ищете? – участливо спросил сосед. Офицер не успел ответить. На весь двор прозвучал детский крик:

    – Папа!!!


    Громко стуча босыми пятками по чугунной лестнице, к капитану кинулась маленькая Рита-Рахель. Офицер рывком сбросил вещмешок на землю и подхватил девочку на руки. Они замерли посреди двора, крепко обхватив друг друга руками, словно альпинисты, зависшие над бездонной пропастью, в которую рухнула и исчезла навсегда их довоенная, спокойная и счастливая жизнь.


    Капитана накормили жареной картошкой, напоили чаем. Рита сидела рядом, вцепившись в рукав отцовской гимнастёрки, словно боялась, что тот может внезапно исчезнуть.


    – Как вы нас нашли? – не скрывая удивления, спросила Полина.


    Капитан помолчал, вытащил из кармана пачку папирос, повертел в руках, сунул обратно, смущённо кашлянул, прикрыл глаза ладонью и наконец ответил:

    – Можете не верить, но несколько раз мне снилась жена… Она уверяла, что ей удалось спасти нашу дочь. Откровенно говоря, я не надеялся… мистика какая-то… Простите, я выйду… покурю…


    На следующий день капитан возвращался на фронт. Его короткий отпуск заканчивался. Перед отъездом он записал Лиле адрес своей сестры, которая до войны жила в Виннице, но летом сорок первого успела эвакуироваться в Ташкент.





    – Спасибо вам за всё, – прощаясь, сказал капитан. – Даже не знаю, смогу ли отблагодарить вас.


    Осенью сорок пятого за Ритой приехала её родная тётка из Винницы. Она привезла скорбную весть – отец девочки погиб в конце мая под Веной. Лиля попыталась уговорить женщину не забирать Риту. Но та со слезами на глазах объяснила:

    – Этот ребёнок – всё, что у меня осталось. Обещаю вам, мы никогда не забудем вашу доброту.


    Лиля перестирала и тщательно погладила Ритины вещички, аккуратно сложила всё в узелок и неожиданно засуетилась.


    – Постойте! Заберите ещё вот это.


    Достала кожаный мешочек, принялась смущённо объяснять:

    – Пришлось продать одно кольцо, чтобы купить дрова. Уж очень холодная зима выдалась в сорок втором.

    – Нет-нет, что вы! Оставьте себе… Вы заслужили.


    В женский спор неожиданно вмешался Лилин отец.


    – Мадам, – торжественно сказал старик, – за кого вы нас имеете? Заберите ваши сокровища. Это же семейные реликвии. Риточка скоро невестой станет. Для девочки это память о матери и готовое приданое.


    Рита уехала, и жизнь Лили потекла своим чередом.


    Вскоре в соседнюю пустовавшую комнату на втором этаже вселился новый постоялец Аркадий Степанович, солидный мужчина лет сорока, с нашивкой за ранение и широкой орденской планкой на полувоенном кителе. С собой он привёз две подводы серьёзного имущества – железную кровать, резной комод, массивный стол, ящики с книгами и посудой, трофейный патефон и портрет Сталина в тяжёлой резной раме. Любопытные соседки выяснили, что Аркадий Степанович холост и работает завхозом в одном из санаториев города. Новый жилец был обаятелен, подтянут, охотно угощал соседей папиросами, утром благоухал одеколоном «Шипр», а по воскресеньям любил сидеть на галерее и читать свежую газету. Словом, положительный во всех отношениях персонаж и завидный жених. Впрочем, новый сосед имел одно увлечение, заинтриговавшее всех.


    Как-то раз тётя Поля, осторожно спускаясь по лестнице, столкнулась с Аркадием Степановичем, за которым робко шла незнакомая молодая женщина.


    – Вот, встретил старинную приятельницу, пригласил на чай, – объяснил Аркадий Степанович, помогая женщине преодолеть последнюю ступеньку.


    Закрыв за собой дверь, Аркадий Степанович включил патефон. Старый молдаванский двор наполнился популярной мелодией танго «Брызги шампанского».


    Потом в гости к нему заходили бывшая одноклассница, коллега, подруга детства, троюродная сестра из Киева… Три-четыре раза в неделю соседи получали бесплатный концерт и богатую пищу для сплетен. Блондинки, брюнетки, в основном молодые женщины – у Аркадия Степановича был отменный вкус! Кстати, ни одна женщина не приходила дважды. У жителей двора время от времени возникали серьёзные дискуссии на тему морали. Неутомимый Аркадий Степанович имел яростных сторонников, которые приводили аргументы в его защиту. После войны молодых неженатых мужчин катастрофически не хватало. Для одиноких женщин такой мимолётный «санаторный роман» – единственный способ получить крошечную порцию женского счастья.


    В самом конце лета у Аркадия Степановича появилась новая пассия. Симочка была из породы тех женщин, которые привлекают внимание абсолютно всех мужчин, включая грудных младенцев и парализованных старцев. Длинноногая, с отличной фигурой, атласной кожей и копной смоляных кудрей, она благодаря острому на язык соседу инвалиду получила прозвище Кармен. К всеобщему удивлению, Кармен пришла и на следующий день. А потом стала являться регулярно. Она угощала детишек во дворе леденцами, а к Лиле прониклась особой симпатией, подарив французский шёлковый шарфик и плитку настоящего шоколада Московской фабрики имени Бабаева.


    Тёплым воскресным утром, когда все жители дома неспешно занимались домашними делами, Аркадий Степанович вместе с Симочкой вышел на галерею. Его белоснежная рубашка и тщательно отутюженные брюки привлекли всеобщее внимание. Сиявшая Сима в новом крепдешиновом платье была неотразима.


    – Внимание, товарищи! – громко сказал Аркадий Степанович. – Хочу в вашем присутствии сделать важное заявление!


    Тут он по-гусарски опустился на одно колено, взял узкую руку Кармен в свои широкие сильные ладони и торжественно объявил:

    – Многоуважаемая Серафима Юрьевна! Предлагаю вам свою руку и сердце. Я люблю вас и не мыслю своей жизни без вас…


    Все закричали «Ура!» и зааплодировали. Аркадий Степанович вытащил из кармана маленькую коробочку и торжественно вручил розовой от смущения невесте.


    В коробочке лежала роскошная брошь. Золотой жук-скарабей с бирюзовой спинкой держал в золотых лапках шарик из бледно-розового коралла.


    – Семейная реликвия, – потупившись, объяснил Аркадий Степанович. – Единственная память о покойной матушке. Вещь уникальная!


    Соседки восхищённо заохали, а Симочка почему-то побледнела и, сославшись на неотложные дела по случаю предстоящей свадьбы, вскоре ушла.


    Аркадий Степанович, казалось, не заметил стремительного бегства своей возлюбленной. Он был занят организацией традиционного мальчишника, с домашним вином, обильной закуской и, конечно же, танцами под патефон. Праздник длился до глубокой ночи. А рано утром к Аркадию Степановичу пришли с обыском.


    Лилю и соседа инвалида пригласили в качестве понятых. В тот же день бледная Лиля прибежала к моей бабушке. Всхлипывая и вытирая слёзы, Лиля залпом выпила стакан воды с валерьянкой и начала свой рассказ.


    Их было четверо – рослый мужчина в штатском, местный участковый и ещё два милиционера, один из которых остался на галерее, загородив входную дверь.


    – Вчера в присутствии свидетелей вы подарили это ювелирное изделие гражданке Полянской? – спросил человек в штатском, вытаскивая из кармана скарабея.


    Аркадий Степанович в шёлковой пижаме, слегка опухший от вчерашнего застолья, спокойно кивнул головой.


    – Всё верно. Эта семейная реликвия принадлежала моей покойной матери.

    – Как её звали?

    – Пелагея Васильевна… Я не понимаю, к чему эти странные вопросы?


    Мужчина повертел жука в руках, ловко поддел что-то пальцем. С тихим щелчком зеленовато-голубая спинка скарабея раскрылась, словно два крошечных лепестка.


    – Здесь написано «Ребекка», – насмешливо сообщил мужчина в штатском и показал надпись понятым.

    – Ну да… Так звали мамину подругу, которая сделала ей этот подарок, – не моргнув глазом нашёлся Аркадий Степанович.

    – Начинайте обыск! – последовала команда.


    Лиля отвернулась к окну. Ей было мучительно неловко смотреть, как выворачивают ящики комода, роются в чемоданах, простукивают подоконники и внимательно изучают крашенный коричневой краской пол. Аркадий Степанович сидел на стуле под портретом Сталина и невозмутимо наблюдал за происходившим.


    – Встаньте и отойдите в угол! – вдруг скомандовал ему человек в штатском.


    Только тут Лиля заметила, что у внешне спокойного соседа на висках выступили капли пота. Участковый осторожно снял портрет, а человек в штатском подошёл к стене и стал пристально рассматривать обои.


    – За портретом в стене нашли тайник. В нём было спрятано семнадцать мешочков, около килограмма золота! – прошептала Лиля и опять заплакала. – Семнадцать! Ровно столько малышей загубил этот мерзавец.


    Позже участковый рассказал, что такие, как Аркадий, специально охотились за детьми с мешочками на шее. Они отбирали золото, а ребёнка толкали назад в колонну или приводили на следующее утро в сигуранцу. Прошлой зимой прямо на улице Аркадия опознала женщина, но ему удалось выпутаться. Он понял, что нужно срочно уезжать из города. Однако получить легальную прописку в другом месте по тем временам было невозможно. И тогда этот подлец придумал простой, как всё гениальное, план. Решил срочно найти себе жену. Причём женщину из уважаемой семьи, со связями и особым статусом.


    Сима Полянская, дочь московского профессора, казалась идеальной кандидатурой. Одного не мог знать Аркадий. Её дед был известным до революции одесским ювелиром, который на совершеннолетие каждой дочери, а их у него было пять, изготавливал особый подарок-талисман. Жук-скарабей достался Ребекке – самой младшей, которая изучала историю и мечтала стать египтологом.


    Каждое лето Сима специально приезжала в Одессу. В семье очень надеялись, что хоть кому-то из одесской родни удалось спастись…


    – А если бы этот гад подарил Симе банальную цепочку? Спокойно бы уехал, затерялся в столице, – покачала головой моя бабушка.

    – Да, но желание произвести на невесту впечатление сыграло с Аркадием злую шутку. Кстати, мы так и не узнали его настоящего имени. У него всё было фальшивое – и награды, и нашивка за ранение…


    В конце шестидесятых, после смерти отца и тёти Поли, Лиля осталась совсем одна. И тут в старом дворе на Молдаванке появилась Рита, которую жизнь занесла в далёкий Новосибирск.


    – Тётя Лиля, собирайся! – решительно заявила молодая женщина. – Будешь жить с нами. Мне невыносимо думать, что ты в четырёх стенах здесь сидишь. У вас же тут даже телефона нет! Про горячую воду я вообще молчу.

    – Риточка! – с сомнением покачала головой Лиля. – Не хочу быть тебе обузой на старости лет.


    У Риты в глазах заблестели слёзы.


    – Тётечка, родная, ближе тебя у меня никого нет! Я так и сказала детям – ждите, скоро привезу вашу одесскую бабушку.


    Перед отъездом Лиля принесла нам подарок – копию с картины Куинджи «Дарьяльское ущелье. Лунная ночь».


    – Понимаю, что картина никакой ценности не представляет. Просто будете смотреть на неё и иногда вспоминать обо мне.


    Теперь «Лунная ночь» висит над моим рабочим столом. Некоторое время назад я обнаружила, что поверхность картины стала как-то странно выгибаться. Пришлось тащить её к знакомому художнику-реставратору.


    – Откуда сей шедевр? – насмешливо спросил Толик, рассматривая «Лунную ночь». Помолчав, он добавил: – А знаешь, очень даже неплохо… Кто писал?

    – Так, один бабушкин знакомый. Он давно умер.

    – Ладно, оставляй, попробую что-нибудь сделать.


    К моему удивлению, Толик позвонил в тот же вечер и возбуждённо проорал в трубку:

    – Слушай, подруга. Продай мне Куинджи! За любые деньги!

    – С чего это вдруг? – насторожилась я.

    – Это же уникальная картина! Я такого никогда не видел! Представляешь, она написана не на холсте, а на куске медицинской марли, на которую мучным клейстером наклеены одесские газеты времён немецкой оккупации. За большие деньги показывать её буду.

    – Не могу! – твёрдо ответила я.

    – Почему?

    – Это семейная реликвия.


    Автор - Галина КОРОТКОВА.
     
    Слепой снайпер, i4i, Тalita и 7 другим нравится это.
  2. Digital

    Digital Абориген

    Регистрация:
    30 мар 2008
    Сообщения:
    3,457
    Пол:
    Мужской
    Регион:
    Москва
    Водит:
    Дед Мороз был красив. В том смысле, что если существовал бы настоящий, то в высоких широтах он выглядел бы именно так: невысокий, но с огромными, тяжёлыми плечами, толстыми, похожими на волосатые сардельки пальцами, квадратной головой на короткой шее, кустистыми, густыми бровями (своими собственными, уже побитыми сединой), окладистой белой бородой (в данном случае из ваты) и блестящими глазами, которые с тоской смотрели в бездонное звёздное небо. Перед ногами Деда Мороза простиралась центральная площадь города Заозёрск (про которую я первый в мире сейчас сказал "простиралась", от чего, я уверен, этот асфальтовый и невзрачный прямоугольник сейчас покрылся смущённым румянцем), по левую руку от него был ДОФ, а по правую - нервно курил Снегурочка. А , да, чуть не забыл одну маленькую деталь: Дед Мороз лежал в сугробе.



    В обычной, не волшебной жизни, Дед Мороз откликался на имя Василич и служил старшиной команды турбинистов. Но сегодня было 31 декабря, до боя курантов оставался час с небольшим, и Василич был в образе. Основную задачу - поздравить детей своего экипажа с Новым годом - Дед Мороз со Снегурочкой уже выполнили и осталась неосновная, но самая сложная - довести Деда Мороза до дома и сдать жене. И жил-то он в общем-то недалеко, на улице Колышкина, начало которой было видно прямо от ДОФа, прямо вон же она, за пушкой, но Снегурочка уже выбился из сил и поэтому положил Деда в сугроб на перекур, чтобы отловить какого-нибудь попутного мужчину покрепче.

    -Сышишь, внучичька, а хде маленькая мидведицца? - озадаченно пробормотал Дед Мороз.
    - Да ебу я, дедушка? Должна быть рядом с большой, - ответил Снегурочка и глубоко затянулся.
    - Ну дык нету чота!
    - Ну дык Северное Сияние же! Вот и нету!
    - Бляаааа. Красата-та какая, внучечька! - восторженно пробормотал Дед Мороз и отрубился.
    - Ну бля, пипец вообще! Тепрь и вдвоём не дотянем! - и Снегурочка нервно закурил вторую.

    Дедушка Мороз ничуть не погрешил против истины. На крайнем Севере зимой в ясную морозную погоду красота, действительно, неземная. Небо чёрное-чёрное, и звёзды такие крупные и висят так близко, что кажется, просто нужно протянуть руку и можно будет их погладить. Особенно, когда лежишь пьяным на снегу. А Северное Сияние... знаете, вы, наверняка же, видели его на фотографиях или видео и даже, возможно, отметили про себя "ну да, ничо так". Но на самом деле, если вы не видели его живьём, то вы не видели его вообще. Северное Сияние - это как секс: пока не попробуешь, то сколько не слушай рассказов, так и не поймёшь, как оно на самом-то деле. Вот можете представить себе самую красивую и желанную вами вещь? Ну, например, там Монику Белучи или Мазерати Куаттропорте, или что там у вас ещё в свит дримсах, и теперь поместите это на небо, сделайте огромным и заставьте сиять. Захватывает дух? Если нет, то вам нужно усерднее тренировать фантазию, потому что от Северного Сияния дух захватывает всегда.


    Ну да и ладно, давайте вернёмся к Деду Морозу, пока он не замёрз в сугробе, и к Снегурочке, пока у него никотин с конца не покапал. А, не, пусть ещё полежит, вы же, наверняка, не понимаете, почему я про Снегурочку пишу в мужском роде, так вам сейчас объясню.


    Старший мичман Василич был у нас штатным экипажным Дедом Морозом - уж больно колоритным был, гад. И добрым, несмотря на свой суровый внешний вид лешего из самого глухого в мире леса. В Снегурочки ему подбирали, обычно, чью-то жену, похудее и помоложе, ну чтоб она на внучку была похожа, а не на жену его. Аутентичность и традиции, ну вы меня понимаете. А в этом году как назло все худенькие и молодые жёны заболели, ужасно занялись чем-то или просто отказались, а на самом деле, наслушавшись историй от прошлогодней Снегурочки, подумали: "Да на фиг оно мне надо! Обойдутся дети и без внучки!"



    - Вызывали, тащ командир? - хмуро пробасил Василич, заскочив в центральный. Несмотря на невысокий рост, плечи Василича были как раз размером с переборочный люк, но как и любому старому подводнику это не мешало ему проскакивать в люки, как пуле в стволе автомата Калашникова.
    - Вызывал, Василич! Дело к тебе есть. Важное.
    - Не, тащ командир, тока не Дед Мороз опять, пожалуйста! Ну скока можно уже же? - начал бубнить Василич, нахмурив брови (как показалось бы вам, если бы вы в этот момент на него смотрели, а на самом деле они у него всегда были как бы нахмуренные).
    - Василич, вот знаешь, с тобой хорошо говно есть, - вступил старпом.
    - Это почему это?
    - А ты всегда вперёд забегаешь!
    - Ну ладно, а что тогда?
    - Надо, Василич, детей с Новым годом поздравить и подарки им разнести. Такое дело, понимаешь, Новый год на носу! - и командир обнял Василича за плечи.
    - Ну так, а при чём тут говно тогда, я ж про это и сказал!
    - Про это, не про это, а впереди командира нечего бежать без команды, - отрезал старпом. - Чисто технически дело это, конечно, добровольное, но сам понимаешь, вариантов ответа кроме "рад стараться" у тебя нет. Рад стараться с тремя восклицательными знаками, кстати! Непременно.
    - Да я детей-то не против поздравить, но сколько можно уже без семьи Новый год встречать! Они встречают, а я вечно пьяный сплю уже к двенадцати!
    - А ты не пей, Василич! - удивился даже сам командир по-моему, когда это говорил.
    - Да как не пить-то? Они же начинают, ну Василич, ну за Новый год, ну Василич, ну что, ты меня не уважаешь, ну Василич, ну за детишек, чтоб здоровенькими росли, ну Василич, ну у меня жена беременная, ну давай, на удачу....
    - Так! Стоп дуть! Я на построении всем настрого прикажу, чтоб тебя не поили!
    - Ага. Пальцем ещё погрозить не забудьте при этом!
    - А Снегурочку-то найдёте мне хоть?
    - Да есть у меня одна идея, - заулыбался старпом.

    И тут в центральный спустился наш комсомолец Олег с белыми, пушистыми от мороза ресницами и начал растирать с них лёд пальцами, приговаривая "ну и морозяка, сто колов мне в жопу!"


    - Вооот она, - ещё больше заулыбался старпом.
    - Кто она? - не понял командир.

    - Идея моя!

    - Слушай, Серёга, а точно же! Из него на Полюсе русалка-то о-го-го получилась! Круче, чем в мультике даже!


    Ну и, естественно, решили подготовиться к этому делу со всей возможной основательностью. Потому что что главное на флоте? Правильно, под-го-тов-ка! Принесли на пароход тушь, румяна, губную помаду, бюстгальтер вот такенного размера, мешок ваты ну и костюм Снегурочки заодно.

    Не, не то чтобы Олег был похож на девушку: он был худой, стройный, у него на лице не росли волосы, и имелись в наличии пушистые ресницы вокруг синих глаз. То есть мы подумали, что если приделаем ему сиськи побольше, накрасим ресницы, губы и нарумяним щёки, то вполне сойдёт, чтобы стоять и улыбаться. А ещё, что, конечно, явилось решающим фактором, Олег был замполитом, хоть и маленьким, и поэтому ну кто, если не он?

    Задача по накрашиванию губ и ресниц оказалась намного сложнее, чем мы предполагали вначале, проще всего было с сиськами.

    - Эдуард, пихай ему вату в лифчик! - приказал старпом.
    - До какого размера?
    - До воооот такого, примерно, - и старпом показал, как он несёт два арбуза.

    Потом они достали кисточку для туши, посмотрели на неё внимательно со всех сторон, понюхали, повертели, и старпом решил, что ресницы должен рисовать штурман, он же тушью рисовать обучен, правда не той тушью и на картах, а не на ресницах, но это показалось несущественным.

    - Как ты кисточку держишь, криворукий? Надо же, чтоб палочка была перпендикулярна ресницам, тогда щетинки будут параллельны, и всё пойдёт!

    Все посмотрели на старпома.

    - А откуда вы это знаете?
    - Я женат, хватит умничать, рисуй!

    Олег со штурманом убежали в штурманскую рубку, потому что на Красной площади сексом не заняться. Вернулись минут через сорок с ресницами и губами.

    - Да, - критически оглядев полуснегурочку промычал старпом, - Эдуард, нужно больше ваты! Размера до шестого! Штурман, а ты ему румяна наноси!
    - Э! - возмутился Олег. - Так под них же крем какой-то надо, наверное!

    Все посмотрели на Олега.
    - Для чего? - спросил старпом.
    - Да откуда я знаю? Может, чтобы кожу не сушило!
    - На смерть не засохнешь, не ссы! Штурман, пли!

    Ну нарумянили мы его, напихали ваты до шестого размера, одели в красные сапоги и снегурочье пальто и начали критически осматривать произведение, не постесняюсь этого слова, искусства.

    - Так, Эдуард, почему баба на корабле? - в центральный зашёл командир.
    - Не могу знать, тащ командир, старпом приволок откуда-то!
    - Ну как вам, тащ командир? - уточнил старпом. - Как грим и вообще?
    - Да с такими сиськами кто ему вообще на лицо смотреть будет? Ты главное это, рот не открывай, только улыбайся и глупо хихикай. Будешь немой Снегурочкой.
    - И полуумной? - уточнил Олег.
    - Зато сисястой! - подбодрил его штурман.

    Как и обещал, командир построил накануне 31 декабря экипаж и строго-настрого запретил наливать Деду Морозу. Потому что! Но, как оказалось, традиции наливать Деду Морозу не побоялись даже командирского наказа, и вот так и оказался Василич, в смысле Дед Мороз, в сугробе и алкогольной интоксикации в двадцать два часа и сорок пять минут, правда, успешно поздравив всех экипажных детей с наступающим.


    - Василич! - ласково потрогал Деда Мороза носком красного сапога Снегурочка. - Только не отрубись, родненький!
    - Какой я те Василичь? - пробурчал из комы Василич. - Я - Дет Ма-рос!


    Олег быстро выбросил окурок в сугроб, потому что к ним подбежал какой-то мальчик. Его мама, одетая в дорогую песцовую шубу, предположительно такую же шапку и высокие чёрные сапоги, встретила свою подругу и, заболтавшись, упустила из виду своего отпрыска.

    - Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты! Гыгыгы! - радостно поприветствовал Деда Мороза мальчик.

    Василич был в образе и, победив интоксикацию, сел.
    - Чего тебе, мальчик? - спросил Василич.
    - Подарок! Подарок! Хочу подарок!
    - А где у тебя папа служит, мальчик!
    - В штабе флотилии! Он - главный воспитатель!
    - Мальчик, я Дед Мороз восемнадцатой дивизии, сбегай, поищи своего, а?
    - Нет! Подарок! Хочу подарок!


    Василич вздохнул от чувства ответственности и полез в карманы. Из одного он достал кружочек колбасы и кусочек огурца в крошках табака, со словами "о, закуска" засунул это себе в рот и полез в другой, в котором нашёл большой чупа-чупс, тоже весь в табаке. Аккуратно стряхнув табак, Василич помахал чупа-чупсом перед мальчиком и предложил:
    - Вот, у меня есть волшебная конфета. Расскажешь мне стишок или споёшь песенку, и она твоя на веки вечные.
    - Нееет! Я не хочу рассказывать стишок! Я так хочу! У меня папа - самый главный! Он всех вас накажет!

    Василич удивлённо посмотрел на Олега, Олег махнул рукой и достал очередную сигарету.
    - Слышишь, мальчик, а пошёл-ка ты на хуй! - закончил борьбу с интоксикацией Василич и рухнул обратно в свой уютный сугроб.



    [​IMG]

    Мальчик с рёвом убежал к маме, та, выслушав его и вытерев сопли, погрозила курящему Снегурочке кулаком и ускакала с площади. Олег попробовал потащить Василича за ноги, потом за плечи, потом применил метод перекатывания, но понял, что любыми из этих методов домой они попадут не раньше второго января. Но новогодняя ночь же, чудеса и всё такое! В данном случае чудом оказалась женщина, которая везла на саночках мальчика примерно в ту же сторону.

    - Женщина! - пробасил Снегурочка. - А вы не на Колышкина, случайно?
    - На Колышкина.
    - Извините, а нельзя ли воспользоваться вашим транспортным средством, чтоб Дедушку Мороза подвезти? А то олени устали, Дедушка устал, я устал, то есть устала, а так домой хочется, что просто сил уже никаких нет!
    - Конечно, - засмеялась женщина, - Ваня, поможем Деду Морозу?
    - Да! - закричал Ваня соскакивая с санок.
    - А сколько тебе лет, Ваня? - завязал беседу Снегурочка с мальчиком, пока они с мамой грузили Деда Мороза в санки.
    - Восемь!
    - Большой уже мальчик! А откуда вы едете, в гостях были?
    - Да нет, мы с мамой на горке катались, ну той, что на Мира! Вот сейчас к папе заедем и домой.
    - Молодцы какие! А папа ваш где, на вахте сегодня?
    - А папа наш погиб на Комсомольце, - вздохнула женщина, - много лет уже на вахте. Вот мы к памятнику и ходим.

    Олег растерянно захлопал красивыми густыми ресницами с комками неумело налепленной туши.
    - Снегурочка, - попросил Дед Мороз, - а дай-ка мне закурить.


    Потом Олег с женщиной тащили санки с Дедом Морозом на улицу Колышкина, а мальчик радостно бежал рядом. Дед Мороз лежал, откинувшись на спинку, глубоко затягивался сигаретой, смотрел в такое красивое, загадочное и манящее звёздное небо и плакал.

    - Снегурочка, - позвал он Олега хорошо поставленным баритоном, когда они доехали до нужного подъезда, - наклонись-ка ко мне, на ушко чо скажу.

    Потом встал, опираясь на посох и попросил у женщины:
    - Вы подождите пару минут, пожалуйста, внученька сейчас быстро вернётся.

    Олег сбегал к Василичу домой и вынес оттуда большой пакет.
    - Вот, - сказал Дед Мороз, доставая из пакета большую красную машину на радиоуправлении и мешок с конфетами, - с Новым годом тебя, Ванечка! Расти большим, умным, здоровым и обязательно слушайся маму!

    - Ой не надо, что вы! - засмущалась женщина. - Вы же нас даже не знаете!
    - Как не знаю? Муж ваш брат мой, и Снегурочки вот моей брат, и вон тем вон пьяным личностям, что песни орут, брат, мы просто лично знакомы не были. Хорошего вам Нового Года!

    - Слушай, Василич, этож ты сыну своему подарок приготовил? - спросил Олег, когда мама с мальчиком ушли.
    - Нет, блядь, тебе хотел подарить, внучечька.
    - Дык, а как он теперь без подарка?
    - Не помрёт, завтра новый куплю. У него папка есть зато, пусть и животное пьяное в данный момент.
    - Слушай, Василич, вот тут деньги у меня есть, ты возьми, и как бы получится, вдвоём подарок сделаем.
    - Слушай, Олег, да пошёл ты нахуй, а?
    - ООООО!!!! Дедушка Мороооооз!!! - радостно завопила толпа соседей Василича, вываливаясь из подъезда.
    - Вы тоже на хуй все пошли! Только не сразу! Сначала домой меня занесите, а потом уже идите! А завтра приходите обратно!

    А после праздников на корабль прискакал замполит дивизии.
    - Александр Сергеевич! - с ходу замахал он руками в центральном. - Это возмутительно!
    - Даже наверняка! - согласился с ним командир. - А можно подробнее?
    - Наш с вами коллега, заместитель командира флотилии по воспитательной работе...
    - Ваш.
    - Что "ваш"?
    - Коллега Ваш.
    - Это не меняет сути вопроса! Звонил мне и рассказывал, что какой-то пьяный Дед Мороз послал его малолетнего сына матерными словами!
    - Это был я?
    - Ну нет, Александр Сергеевич! Это, наверняка, был ваш мичман!
    - Свидетели, может, имеются?
    - Ну мы же с вами не малые дети...
    - И вот именно поэтому пусть Ваш коллега напишет рапорт, мы проведём служебное расследование, как положено, и если будет установлена вина моего старшего мичмана в законном порядке и документально, то я его непременно накажу по всей строгости. А от себя могу добавить, но это только между нами, что я своего мичмана знаю хорошо, и он матерными словами без веских на то оснований не разбрасывается. Уж больно скуп на слова.
    - Так что мы так всё и спустим на тормозах?!
    - Рапорт, расследование, наказание. Не знаю, как у вас с коллегами, а у нас презумпция невиновности правит бал.


    Но буря эта не утихла и продолжалась ещё несколько дней, дошла до командующего флотилией, и мичманской крови было уже почти не избежать, как на имя командующего пришло письмо от той самой женщины с мальчиком. В письме она благодарила командующего за то, что о них не забывают, поздравляют с праздниками, дарят подарки и поддерживают, а вот даже какой-то незнакомый Дед Мороз, которого они везли с площади, подарил её сыну подарок, а её сын поплакал немножко от этого и сказал, что когда вырастет, обязательно тоже будет подводником, как его папа, и у него тоже будет много братьев; она не знает, что это за Дед Мороз, но если командующий знает, кто это, то она просит его поблагодарить за душевные слова и такое доброе отношение к незнакомым людям.

    Командующий, естественно, не был дураком и, сложив два и два, понял, что речь идёт об одном и том же Дед Морозе. Позвонив на корабль, он попросил командира поблагодарить от него мичмана Василича устно и объявил ему одно ненаказание, но попросил, чтоб больше тот детей никуда не посылал, несмотря на то, что они плохо воспитаны и нагло себя ведут.

    А Василича так больше ни разу и не уговорили быть Дедом Морозом, как, впрочем, и Олега - Снегурочкой.



    [​IMG]

    Эдуард Овечкин "Акулы из стали"

    www.legal-alien.ru/akuly-iz-stali/
     
    #2 Digital, 5 окт 2017
    Последнее редактирование: 6 окт 2017
    Besik, VENUA, любiтель и ещё 1-му нравится это.
  3. Digital

    Digital Абориген

    Регистрация:
    30 мар 2008
    Сообщения:
    3,457
    Пол:
    Мужской
    Регион:
    Москва
    Водит:
    Военные моряки: из жизни экипажа МДК. 18+

    Без мата, нечитабельно....

    [​IMG]


    Вечером 27 сентября знойного 93-го года на ФКП Черноморского флота раздался звонок. В свете раскручивавшейся грузино-абхазской потасовки у командующего флотом адмирала Балтина забот и так было по самую пипку. Настолько по пипку, что Балтин, известный матершиник, вот уже почти сутки говорил исключительно междометиями. Потому адмирал прижал к уху телефонную трубку только после того, как риторически поинтересовался у всех окружающих (не исключая и трубку): «Ну?! Какого хера?..»

    У услышавшего это адмиральского адъютанта едва не случился паралич.


    - Гм. – раздалось в трубке.

    - Ааааа!.. – показушно обрадовался адмирал. – Здравия желаю, товарищ министр обороны!

    - Здравствуй, Эдуард. - степенно квакнул в динамике голос того, кого со слов СМИ всё народонаселение России знало, как «Пашу-Мерседеса».

    По тому, как к нему уважительно обратились по имени, а не по званию-должности, Балтин тут же понял, что у него сейчас что-нибудь будут просить. И не ошибся. Однако начал Минобороны издалека:

    - Как там у тебя дела, Эдуард?

    - Живём – не топнем. Лягаемся с Киевом…

    - Ну, ты это… - голос в трубке запнулся. - …Ты это оставь политикам, да. А сам расскажи, что в Сухуми творится?

    - Кратко или развёрнуто?

    - Кратко.

    - Мандец творится в Сухуми, товарищ министр обороны. Абхазов в разы меньше, но они загнали грузинов к самому морю. Прямо, можно сказать, задницей в волны окунули. Над городом – сплошной столб дыма и огня. Думаю, что через два-три дня абхазы Сухуми возьмут. Отряд Михальченко продолжает эвакуацию гражданских из Сухуми в Поти и Сочи. Количество беженцев огромно. Отдал приказ грузить людей по нормам военного времени – из расчёта 1 человек на 1 квадратный метр…


    - Добро. – тяжело вздохнул голос министра. – Слушай меня внимательно, Эдуард…

    Комфлота мысленно оттопырил ухо.

    - …У меня там десантники гибнут. Рота миротворцев, прикрывавшая отход беженцев. Сейчас ВДВ почти без БК отходит к Очамчиру. Мне тут говорят, что через пару часов там уже будут абхазы. Надо спасать наших ребят.

    - Так точно, надо. – согласился комфлота, успевший в две секунды про себя прокачать ситуацию.

    - У тебя там есть чего?

    - Так точно, есть.

    - А чего есть?

    - Я туда сейчас «Зубр» пошлю.

    - Что пошлёшь?

    - «Зубр».

    - Что-что?

    - «ЗУБР», товарищ министр!.. – и, уже после того, как Москва отключилась, припечатал: - Ёб твою мать!!!


    …Вот так и получилось, что Максимову и Кременчуцкому пришлось на счёт «раз-два» оседлать малый десантный корабль на воздушной подушке МДК-93. В просторечье – «Зубр». Оседлать и рвануть на нём в открытое море. Правда, не сразу. Час ушёл на заправку топливом. Дефицитнейшего в начале 90-х авиационного керосина в бербазе не нашлось, но голь на выдумки хитра! Забив суровый болт на паспортные требования газовых турбин М71, залились обычной соляркой.

    …Пора, пожалуй, рассказать, что это такое – МДК проекта 1232.2 «Зубр». Что это, так-зять, за плод сумрачного отечественного гения. Представьте себе трёхэтажный дом из алюминия общим весом больше полутысячи тонн. Представьте, что в этот дом понапихано газотурбинного двигла общей мощностью в оглушающие 60 000 л.с. Теперь добавьте к получившемуся сюру то обстоятельство, что наша алюминиевая военно-морская изба способна на высоте в 2 метра и скорости 60 узлов отмахать 300 миль без передыха. А отмахав, выкинуть на берег 3 танка или 360 морпехов в полной выкладке. И не просто выкинуть, но и душевно поддержать 44-мя стволами систем залпового огня, не говоря уж о паре шестистволок 30-мм калибра. Что?.. Что такое «60 узлов»? Не парьтесь. Проставьте вместо них 110 км. в час и будет вам счастье… Вот что это такое – «Зубр», самый большой в мире десантный корабль на воздушной подушке. Мощь!..


    Смеркалось. Пунктир от Новороссийска до Очамчира МДК сделал за 40 минут. Уже в полной темноте вышли в точку встречи с десантниками. Попытались до них «достучаться» по уоки-токи. Ответа не было. Капраз Максимов зачем-то потыкал пальцем себе в висок, а потом приказал двигать к берегу. Кременчуцкий, лично пилотирующий «Зубра», плавно наклонил авиационный штурвал. В газотурбинном рёве, рубя атмосферу в куски своими громадными лопастями, МДК выскочил на пляж.

    - Десант за борт!

    Стараясь не звякать оружием, в ночь через откинутую аппарель ушла разведгруппа морпехов под командованием старлея Белявского.

    - Мостик – БЧ-5, обороты не снижать!

    МДК застыл посреди пляжа. 4 нагнетателя вышвыривали из-под резиновой «юбки» тучи песка, напрочь лишая экипаж какого-либо обзора. Потянулось томительное ожидание. Максимов нервно перебрасывал из одной руки в другую УКВ-шку. Кременчуцкий методично обзванивал боевые посты и накручивал всем хвоста. Перед внутренним взором отцов-командиров стояла одна и та же пессимистическая картина: на пляж, не слышные за рёвом корабельных турбин, выкатываются абхазские танки. Доворот башни, выстрел. Бронебойная болванка со свистом протыкает алюминиевый борт… Допридумывать до логического конца эту апокалиптическую картинку не получилось. Разведчики Белявского, с полчаса пошуровав по окрестностям, наконец отыскали десантуру в чьём-то абрикосовом саду.


    У ВДВэшников скисло всё питание к рациям. Боекомплект кончился. На пятки наступали абхазы. Так что появление буквально из ниоткуда морпехов с известием «бери шинель – пошли домой» было воспринято, как настоящее чудо. После радостных взвизгов и обниманий, заторопились на берег.

    «ФКП, я «девяносто третий». Полста гостей принял».

    «Молодец, «девяносто третий». Ставлю боевую задачу: выдвинуться в район Гудаута, переправить там гостей на берег, к рассвету прибыть в Новороссийск. Как понял, «девяносто третий?»

    «Вас понял. Выполняю. Конец связи».

    Взревели нагнетатели. МДК приподнялся на своей «юбке», пошёл юзом, развернулся и, окончательно сдув с пляжа весь песок маршевыми винтами, прыгнул в море. Ровно через минуту на смену гулу турбин пришёл захлёбывающийся чих. Корабль затрясло. Резко теряя скорость, он зарылся носом в пузырящуюся воду. Кап-три Кременчуцкий молниеносно перебросил рукоятки машинного телеграфа в положение «Все стоп!» Комбриг вырвал из зажима микрофон «Каштана»:


    - БЧ-5, что за?!..

    - Мостик, забились топливные фильтры. – голос меха был феноменально спокоен.

    - Причина?

    - Наличие солярки вместо паспортного керосина.


    - Немедленно устранить неисправность.

    - Есть!

    - Сколько понадобится времени?

    - За час управимся.

    - Тогда крутитесь, крутитесь!.. – зло бросил в микрофон Максимов и с хеканьем всобачил «Каштан» на штатное место. В зажим.


    Донесли на ФКП. В ответ получили радиозвиздюлей и наказ чиниться. Пока стояли на стопе, из грузового твиндека наверх полезла десантура. Шептаться, стрелять друг у друга сигареты и расслабленно рассматривать контуры не так давно покинутого берега. Комбриг набежал, наорал, настращал увиденными на суше огоньками сигарет, в ответ на которые непременно присвистят танковые снаряды, и загнал всех в низы. Стравив таким образом пар, Максимов вернулся на мостик:

    - Как дела у «маслопупов»?

    - Сосут, тарьщ капитан первого ранга!

    - …?

    - Ээээ… Просасывают фильтры!..

    23:35 всё того же дня 27 сентября 1993-го года.

    Радиометрист всмотрелся в экран своего «Позитива», ойкнул и доложил о появлении четырёх малоразмерных целей:

    - …Идут кильватером с веста! Быстроходные! Предполагаю – катера!

    - Вот бляди, – в первый раз за вечер вслух произнёс знаковое слово комбриг Витя.

    И сморщился, словно разгрыз что-то кислое. ВРИО командира Серёжа только неопределённо хмыкнул в ответ.


    Верхняя вахта получила распоряжение усилить наблюдение. Вскоре старшина-сигнальщик с визира ночного видения доложил, что наблюдает цель визуально. Катера шли затемнённые, без навигационных огней, подозрительные до усрачки. Углядев МДК, незнакомцы тут же переместились в строй фронта. Максимов повернулся к Кременчуцкому:

    - Ну-ка подсвети наш флаг, а то ещё звезданут, не разобравшись…

    Кап-три отрепетовал команду. Подсветили. На катерах тут же разобрались. И вдарили по МДК из пулемётов.

    - Всем пригнуться! - успел заорать не своим голосом комбриг, увидев рванувшиеся к МДК трассеры.

    - Все вниз! Задраить люки! – эхом откликнулся ВРИО, одновременно вдавливая кнопку колоколов громкого боя. – Боевая тревога!..

    Сразу вслед за этим в широченный лоб МДК пришла первая очередь. Дробным эхом разлетелась по всем закоулкам корабля, и пошло, и понеслось… Та-та-та-та! Фьють-фьють-фьють! Банг! Банг! Банг!

    Подлетев на близкую дистанцию, катерники пустили в ход автоматы. Внутри твиндека залегла десантура. В борта колотило так, как будто снаружи шёл непрекращающийся метеоритный дождь.



    …Банг! Банг! Банг! Высеченные автоматной очередью искры так и брызнули от бронезаслонок.

    - Вот бляди… - вслух подумал пригнувшийся за приборной панелью Витя Максимов.

    - Так точно, товарищ капитан первого ранга! – браво откликнулся откуда-то из полутьмы мостика Серёжа Кременчуцкий.

    - Что «так точно»?

    - Бляди!..

    Тут Витя сообразил, что пора бы берег поставить в известность о происходящем.

    «Девяносто третий» - ФКП. Стою без хода в 3 кабельтовых от берега на траверзе Очамчира. Подвергаюсь обстрелу с четырёх неопознанных катеров. Прошу разрешения открыть ответный огонь».


    Берег не был готов к такому кордебалету. Балтин, проторчавший на флагманском командном пункте без сна и роздыха 3 суток, сейчас отсыпался. А замещавший его адмирал без санкции комфлота боялся даже пукнуть. Так что берег вместо чёткого ответа принялся нудно и путано выяснять, чьи катера, чем шмаляют по МДК, с какой дистанции, а также есть ли повреждения и жертвы?

    - Ну хоть температуру забортной воды не спросили. – ядовито успел порадоваться капраз. - Чьи катера? Да хер их знает, чьи. Ответить что ль: "Не мои"?..

    В этом момент на мостике с перекошенным лицом возник старший лейтенант Белявский. Чётко отдал честь:

    - Тарьщ капитан первого ранга, разрешите доложить. Десантники совсем ошалели, рвутся сюда, кричат, чтоб их ссадили на землю. Мол, лучше там погибнуть, чем внутри этой жестянки загибаться!

    Комбриг машинально тоже вскинул руку к виску:

    - Старший лейтенант, вы морской пехотинец или баба на сносях? Только этих долбоёбов нам сейчас тут не хватало!.. Идите и убедите личный состав вести себя в соответствии с требованиями воинской дисциплины!

    - Есть идти и убедить! - Белявский снова козырнул и сгинул. То есть скатился по трапам в твиндек, передёрнул затвор автомата и пообещал пристрелить любого чудилу, который попытается прорваться на мостик. Убедил, короче...


    Бах! Вжух! Трах! На одном из катеров пальнула РПГэшка. Огненный след реактивной гранаты пронёсся мимо мостика, едва его не задев. И закончился ослепительной вспышкой взрыва, когда сработал самоликвидатор. Дело принимало совсем неприятный оборот. Если 7,62 отскакивали от МДК, как от стенки – горох, то РПГ вполне было по силам проковырять борт корабля. С вполне предсказуемыми последствиями.

    А ФКП всё ковырялся в носу и мямлил что-то об опасности международного инцидента.

    - Вот бляди! – в третий раз за вечер сказал комбриг. – Я! Капитан первого ранга бывшего флота Советской Союза, должен сидеть сусликом, пока какие-то пиздоболы расстреливают меня в упор!.. Да ебись оно всё конём! БЧ-2, взять цели на сопровождение!..

    Ожила корабельная СУО с безликим названием МР-123-02. Шестиствольные 30-мм «шинковки», способные за минуту выпуливать аж по 5 000 снарядов, провернулись и укоризненно уставились на крайний, особенно нахальный катер. Там то ли этого не заметили, то ли не придали этому должное значения.


    - Товарищ комбриг, а может не надо?..

    - Ша, Серёга! Если что, пиши, что я спятил!.. БЧ-2, короткую. По курсу ближнего катера. Товсь. Пли!..

    Вот тут вдарило, так вдарило. Казалось, что приличный кусок Чёрного моря перед форштевнем хороняки просто решил одномоментно испариться. И сразу наступила оглушительная тишина. А следом за ней пришёл доклад меха: «Можем дать ход».

    И его дали! Так дали, что два катера за кормой окунуло в поднявшийся от взбесившихся пропеллеров девятый вал и, кажется, даже перевернуло. Капраз не отказал себе в удовольствии откинуть броняшку, отдраить форточку и высунуть наружу большой капразовский фак. Так с ним, с факом, за горизонт и умчался.

    Уже там, за горизонтом, Максимов запросил ПЭЖ о потерях и повреждениях. Первых не обнаружилось вовсе, а вторые свелись к поцарапанной краске и простреленному обтекателю РЛС. В общем, легко отделались.

    Растраченные снаряды занесли в корабельный журнал, как потраченные на учебных стрельбах. «Подтверждаю» - тиснул Витя свою подпись рядом с серегиной и плотоядно захохотал. Заткнулся он только тогда, когда сменившийся с вахты сигнальщик робко поинтересовался:


    - Товарищ капитан первого ранга, а мы за кого?

    - В смысле?

    - Ну, мы за Грузию или за Абхазию? За кого под пули суёмся?

    Максимов честно признался самому себе, что и сам этого не понимает. Так что просто потрепал сигнальщика по плечу и ответствовал умно:

    - А мы, старшина, ни за первую и не за вторую… Мы – за третью. За эту… За как её?.. За Родину!

    МДК оттарабанил впавшую в ступор десантуру куда было указано и споро побежал в Новороссийск. После такой весёлой ночки все надеялись на отдых, но, как оказалось, подлинное веселье для «девяносто третьего» ещё только начиналось…
     
    VENUA нравится это.
  4. Digital

    Digital Абориген

    Регистрация:
    30 мар 2008
    Сообщения:
    3,457
    Пол:
    Мужской
    Регион:
    Москва
    Водит:
    Продолжение...

    [​IMG]


    Близ военного санатория в кустах сидела седовласая Ассоль - бывший первый секретарь ЦК ЛКСМ Грузии, бывший министр внутренних дел Грузинской ССР, бывший первый секретарь Тбилисского горкома компартии, бывший первый секретарь ЦК компартии Грузии, Герой Социалистического Труда, бывший министр иностранных дел СССР и Член Политбюро ЦК КПСС, а ныне председатель Верховного Совета Грузии Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе.

    Ассоль куталась в драповое пальто и изо всех сил пялилась на море.


    …Нет, не по-плебейски каким-то там невооружённым взглядом! Взгляд главы Республики Грузия был очень даже вооружён. Отличным американским биноклем. Однако, к досаде владельца, даже это чудо капиталистических технологий показывало то же самое, что и глаза, лишённые какой-либо оптики…

    То есть - напрочь, совсем, вдребезги и пополам пустое море. Лишь на самом горизонте бродили какие-то силуэты. Это были абхазы.

    Собственно, они были уже везде. Абхазов не было только в воздухе. Зато там имелись их снаряды и ракеты, за последние дни успешно завалившие тройку Ту-154 с кучей грузинских гвардейцев на борту. Вдобавок ко всему ПЗРК и «Шилки» абхазов так плотно обсели окрестности аэродрома Бабушера, что пилоты предупредили Эдуарда Амвросиевича – они лучше застрелятся, чем попробуют взлететь.

    Вот поэтому-то гражданин Шеварднадзе 1928-го года рождения и играл сейчас в алые паруса, до рези в глазах пялясь на волны. Он высматривал своих спасителей – американцев!

    Почему янки непременно должны бросить все свои дела и примчаться вытаскивать его из окружённого Сухуми, этого Герой Социалистического Труда и сам не мог объяснить. Что, тем не менее, не мешало Шеварднадзе в эту галиматью истово верить. И не только верить, но и других убеждать.


    Позади кустов среди свиты шевельнулась голубая каска. Глава миссии ООН генерал Джон Видегор громко зевнул. А потом поинтересовался через переводчика, какого чёрта они тут все делают? Услышал, что, мол, в Сухуми вот-вот начнётся высадка пятитысячного американского морского десанта, да так и остался стоять с отвисшей челюстью:

    - Вы это серьёзно?!

    - Так сказал генацвале Эдуард Амвросиевич. Странно, что вы о высадке ничего не знаете. Видно, ваше начальство вам не доверяет!..

    [​IMG]


    12:00 28.09.1993.

    …Едва добрались до Севастополя, едва заглушили турбины, как к опустившемуся на брюхо МДК подлетела служебная «волга». Выпорхнувший из неё офицер штаба флота был лощён и прыгуч. Подскакивая на пол метра от нетерпения, он махал руками и силился докричаться до мостика. Чтобы лучше слышать, Максимов высунул голову в иллюминатор. Снизу неслись обрывки эмоций: «Товарищ капитан первого ранга!.. Командующий!.. Приказал!.. Срочно!..»


    - Сдаётся мне, что мы вчера таки кого-то угробили. – угрюмо предположил комбриг. – Иначе меня бы так аврально на ковёр не тягали… - и, взяв с Кременчуцкого слово, что тот будет носить своему командиру в тюрьму апельсины, убыл с корабля.

    В отсутствие начальства Серёжа хотел было на часок упасть в шконку, но не тут-то было. Громко сигналя, к МДК подкатила цистерна с соляркой, а за ней - транспортёр с БК. Причём на втором приехали не только 30-мм «огурцы» к «шинковкам», но и, что несказанно удивило Кременчуцкого, осколочно-фугасные НУРСы. Последние на «Зубрах» было принято заряжать только перед большими флотскими учениями…

    Основательно обсосать эту мысль у ВРИО командира корабля не получилось. Раздалось лязганье траков о бетон и перед МДК материализовались три БМПэхи. На башне головной молодцевато торчал полковник-морпех, весь красивый сам собою. Следом клубилось ещё человек сто, с ног до головы увешанные воронёными предметами.

    - Фига себе! – выразил общую мысль боцман. – Комбриг поссорился с НАТО?


    Витя Максимов вернулся через час. С лица капитана первого ранга можно было писать портрет легендарного драмгероя Прибалтики Пиздаускаса. Первое, что сделал новоявленный Великий Прибалт, это собрал всех офицеров МДК. Таковых, считая Кременчуцкого, но не считая самого Максимова, набралось четверо. Капраз аккуратненько запер за вошедшими дверь каюты. Повернулся:

    - Товарищи офицеры, довожу до вашего сведения приказ командующего флотом…

    Через пять минут поголовье Пиздаускасов на корабле увеличилось ровно на четыре особи.

    В это же самое время в кабинете комфлота прожурчало и налилось. Командующий береговыми войсками и морской пехотой ЧФ генерал-майор Романенко дождался разрешающего кивка адмирала, выдохнул и гавкнул коньяк столь стремительно, что Балтин свою порцию не успел ещё даже от стола оторвать. Увидев удивлённые глаза комфлота, Романенко развёл руками:

    - А потому что некогда, Эдуард Дмитриевич. Дела.

    - У всех дела, Вова. Но это не повод, ебёнть, хлестать «Армянский», как «шило». – наставительно сказал адмирал. Да так веско сказал, что Романенко поймал себя на желании немедленно стать по стойке «смирно» и гаркнуть: «Так точно! Виноват! Устраним!..»

    Закусили, закурили и перешли к делам.


    - …Я почему Максимова-то выбрал, - пояснил в клубах табачного дыма адмирал. – Потому что он – человек прямой. Как я. То есть видит хуй – так и говорит: «Хуй»! А не виляет, мля, языком по чужим задницам…

    - Так точно. – поспешил согласиться генерал-майор, вообще-то матом брезговавший. Секунду помолчал, а потом не без внутренней борьбы брякнул: - Бля…

    Балтин строго посмотрел на подчинённого и покачал пальцем:

    - Вова,..

    - Да, товарищ адмирал?

    - …Не подлизывайся!

    К трём часам дня Кременчуцкий окончательно уверился в гениальной прозорливости комбрига. Иначе как дурдомом происходящее назвать было никак нельзя. МДК беспрерывно что-то в себя закачивал, принимал по ведомости, затаскивал, а затащив – тут же раскреплял, пихал в погреба и утрамбовывал. В твиндеке ставили и стопорили БМП. Мех, пришпоренный капразом, раскапотировал всё, что мог (а мог он многое) и теперь явно намеревался провести остаток жизни в положении кверху какой. В три часа Максимов обнаружил матроса. Краснофлотец припал лбом к центральному распредщиту и так дрых. Вместо того, чтобы размазать виновного тонким слоем по подволоку, комбриг быстренько закруглил все работы и погнал экипаж спать.


    - Люди на ногах со вчерашнего дня. Тут даже лошадь сдохнет. – прокомментировал капраз свои манипуляции.

    - Эдуард Дмитриевич, а можно вопрос?

    Балтин мотнул подбородком, не отрывая взгляд от крупномасштабной карты Абхазской АССР.

    - Зачем всё это?

    Комфлота поморщился, поднял глаза на Романенко:

    - Вова, такие вопросы начальству не задают. От таких вопросов у начальства аппетит портится.

    - Виноват!..

    -Да ладно, не дёргайся. Там,.. - палец комфлота показал на потолок. - …Решили, что Шева во главе Грузии, это лучше, чем Гамсахурдия. Первый, какой бы сволочью не был, для Москвы свой. Понятен и, блядь, идейно близок. Не то, что Звиад… Понял?

    - Так точно.

    С Севастополя снимались в шесть вечера.


    - Корабль к бою и походу изготовлен! Разрешите взлёт?

    Пилотировал опять Кременчуцкий. Максимов обежал в последний раз отсеки и плюхнулся в командирское кресло. Поёрзал задом, пристегнулся:

    - Взлёт разрешаю. Поехали…

    Заработали, набирая обороты, нагнетатели. Потом Серёжа осторожно, практически нежно, двинул вперёд ручки трёх маршевых пропеллеров. Поехали!

    Сначала МДК-93 ушёл на зюйд. Как только оказались вне прямой видимости с берега, повернули на ост и наддали ходу. Система спутниковой навигации чётко указала прямой, как стрела, маршрут перехода. Он вёл к Бабушере! Опасаясь в надвигающихся сумерках вмазаться в какого-нибудь бродягу, удвоили вахту на «Позитиве».

    На море стоял почти полный штиль. Равномерное стремительное перемещение убаюкивало. В командирском кресле Максимов размышлял о том, какая это странная штука – из абсолютно мирного города нестись на войну. Может, стоило оставить на берегу срочников? Им-то за что весь этот тарарам? «За то, что на флоте служат!» - мысленно одёрнул себя комбриг. Отдал приказ разбудить его, когда будут на траверзе Тамани и закемарил. Посреди приборной панели мостика подрагивала кем-то принесённая и приклеенная скотчем иконка…

    Распятый в перекрестиях абхазских прицелов, с Сухумской горы весь город был, как на ладони. Оборона Второго грузинского армейского корпуса агонизировала. По заваленным битым кирпичом улицам метались люди, до последнего надеясь вырваться из этого ада. Пребывая в неизменном духовном единении с гражданами своей республики, по зданию Совета Министров Абхазии в отчаянии метался Шеварднадзе. Спасители-янки так и не появились. Как не появилось и НАТО с ООН. На прилёт дружественно настроенных зелёных человечков с Марса надежд тоже практически не оставалось…


    При здравом размышлении, Герой Социалистического Труда и председатель Верховного Совета Грузии, пришёл к выводу, что это всё. Амба. Шиндец пришёл, стучится в двери.

    …Эдуард Амвросиевич сел в уголке и начал молиться. Через пять минут Бог услышал и ниспослал ангелов. С громким топотом те попрыгали с бронетранспортёра, широко растягивая в улыбке пропылённые славянские лица:

    - Эдуард Амвросиевич? Мы за вами.

    - Вовремя... – с облегчением выдохнул кто-то из свиты.

    - У меня приказ – эвакуировать только Шеварднадзе. – уточнил старший группы.

    Лица свиты вытянулись.

    - Без паники! – нашлась давешняя Ассоль, которую двое спецназовцев уже волокли под руки к БТРу. – Я обещаю, что вас вывезут. Сразу же после меня!..

    - Езжай, Эдуард. – устало махнули ему вслед рукой. – Езжай, и хоть сейчас не трепись.

    - …Ну, как там у тебя? – голос Грачёва в трубке был озабоченным и полным кряхтящих интонаций. Словно говоривший прибывал не на пункте спецсвязи, а, пардон, в сортире.


    Эта мысль здорово позабавила Балтина. Адмирал едва не расхохотался, представив себе Пашу-Мерседеса - всего в позументах и аксельбантах, раскорячившегося орлом на дучке. А рядом свитский генерал – с телефоном наизготовку!..

    - Всё нормально, товарищ министр обороны. Люди работают.

    Видимо что-то этакое в тоне комфлота всё же проскочило, ибо Грачёв тут же поинтересовался:

    - А чего это ты, Эдуард, такой весёлый?

    - Так это… Всё идёт штатно, товарищ министр. МДК вышел вовремя. «Полста пятый» подобрал объект и транспортирует его в заданный район…

    - Это куда?

    - В устье Беслетки.

    - А почему не в порт?

    - Он, как и аэродром, под пристальным вниманием абхазов.

    - Ну-ну. Держи меня в курсе. Борис Николаевич очень заинтересован в успешном завершении операции. Ты меня понимаешь?

    - Так точно. – ответил Балтин, ничуть не сомневаясь в том, кого назначат крайним, если что-то пойдёт не так.

    Подождал, когда Грачёв отключится, и с чувством озвучил свои мысли:

    - Жопа гондурасская!..


    22:00. 28.09.1993.

    Час до прихода в зону ожидания. Убившееся трудиться день-деньской солнышко упало за горизонт. От продолжительного воя турбин в ушах ощущалась некая забитость. Максимов, Кременчуцкий и полковник Корнеев склонились над штурманским столиком. В последний раз прошлись по деталям.

    План, в сущности, был прост как полено. Как речёвка «раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять».

    «Раз» - засевший где-то среди мандаринов «полста пятый» даёт отмашку. Потом хватает в охапку Шеварднадзе и спешит на берег.

    «Два» - МДК, роняя тапки на бегу, мчится к устью реки Беслетки.

    «Три» - «Зубр» и «полста пятый» встречаются. Если в точке рандеву возникают проблемы, то их решает рота морпехов Корнеева.

    «Четыре» - провожающие и встречающие гуртом прыгают на МДК.

    «Пять» - МДК улетучивается в море. Как говорится, финита ля.

    Закончив разбор, комбриг спустился к себе в каюту и сменил пропотевшую кремовую рубашку на свежую белую. В голове всплыло полузабытое, вынесенное из училища: «В бой, как на парад!..»


    23:00. 28.09.1993.

    «Полста пятый» - «девяносто третьему». Начал движение».

    - Товарищ адмирал, Максимов запрашивает разрешение покинуть зону ожидания.

    - Дать добро. - Балтин ослабил узел адмиральского галстука, подмигнул отиравшемуся тут же Романенко: - Ну что? Понеслась манда по кочкам?

    Генерал-майора передёрнуло.

    В пяти с полтиной милях к норду умирал Сухуми. Умирал в полной темноте. На мостике МДК света тоже не было. Лишь тускло работала подсветка приборов, превращая лица в гротескные вампирские хари. На экране «Позитива» просматривались два абхазских катера, нарезавшие восьмёрки напротив порта...

    Уууууууу!!!.. – солидно наддали турбины. «Девяносто третий» начал разбег.


    ВРИО командира и начштаба дивизиона Серёжа Кременчуцкий услышал, как за его спиной комбриг затянул: «Раз пошли на дело – я и Рабинович». На лицах вахты напряжение сменилось ухмылками. «Ай да Витя, ай да сукин сын!» - с восхищением подумал Серёжа, понимая, что ему у капраза ещё учиться и учиться…

    Радиометрист в ритме попки-попугая непрерывно выдавал дистанцию до береговой черты:

    - Тринадцать кабельтовых! Двенадцать кабельтовых! Одиннадцать!..

    Ночь кончилась на десяти кабельтовых, в клочья разорванная огненными трассами.

    Выстрелов за рёвом турбин никто не слышал. Но снопы трассеров, исчеркавшие всё пространство перед кораблём, на мостике видели все.

    - Ааа! – закричал кто-то не сдержавшись.

    - Ааааатставить! – раскатисто громыхнул Максимов. – Право руля!..

    И МДК выскочил из-под огня.


    Ушли мористее, доложились. Мол, так и так. С берега – шквальный обстрел, не пройти.

    «ФКП – «девяносто третьему». Разрешаю использовать оружие на поражение. Балтин».

    Вот так просто и по-будничному была получена лицензия на убийство.

    «Зубр» пошёл на второй заход. Десять кабельтовых до берега. Снова вдарило!

    - Лево двадцать.

    МДК проворно рыскнул влево, а справа вода встала сплошной стеной всплесков. Потом плеть очереди стеганула поперёк курса, но Кременчуцкий вовремя дал винтами реверс…

    - БЧ-2, взять цели на сопровождение. – комбриг неожиданно для себя понял, что испытывает необычайный подъём. Ибо он, капитан первого ранга Витя Максимов, сейчас занимается тем, к чему его всей страной долго и старательно готовили. Серьёзной мужской работой, в которой нет места страху или суете. Иначе сдохнешь.

    Дальше началось то, что позже Витя назовёт «цирком с шизиками».

    - БЧ-2 – мостик! «Вымпел» не фиксирует цели на фоне берега!

    - Что?!

    - Сбой селекции целей!


    Серёжа увёл корабль влево, пропуская справа новую гирлянду трассеров. И всё это на максимальной скорости, в рёве, шипении, бликах и прыжках. Под мостиком в твиндеке морпехов бросало из стороны в сторону, так, что аж зубы крошились.

    - БЧ-2, передать наведение на выносной пульт.

    - Есть.

    Комбриг закусил губу. На выносном – оптический прицел, сейчас столь же полезный, как в бане лыжи…

    - Мостик! Фиксирую работу РЛС наведения в диапазоне 1-1,5. Предполагаю, что по нам работают «Шилки».

    - РЭП!!! – заорали Витя с Серёжей дуэтом.

    Что-то фукнуло, дёрнуло, отстрелилось, вывесив в горящем небе облако аэрозоля и фольги. Помогло – новые трассы пошли выше корабля. В небе начался настоящий праздничный фейерверк – срабатывали самоликвидаторы фугасно-осколочных снарядов...


    Мда, над море было жарко. Не холоднее было и на суше! Слегка обалдевший от внезапной канонады, «полста пятый» поспешно срулил обратно в мандарины. И уже оттуда принялся вдумчиво изучать обстановку. Она была весёлой. Абхазы в темноте приняли гул движков МДК за налёт вражеских штурмовиков. И в ответ расстарались от души, пуляя в сторону моря изо всего зенитного, что у них было.

    Захлёбывались лаем счетверённые автоматы «Шилок». Сухо потрескивали буксируемые ЗУшки. Кто-то сдуру даже пальнул из ПЗРК. Жутко порадовались, когда «Зубр» задействовал РЭП: «Вах! Одного сбили!»

    Но гул турбин с моря не смолкал. Тогда кто-то приказал выдвигать всю ПВОшную технику от Бабушеры на самый берег. Прямо на пляж, где деревья и дома уже не затеняли цели.

    - Мостик, есть РЛС-наведение.

    - БЧ-2! Я тебя люблю!.. – заорал не в силах сдержаться комбриг.

    - Есть. – обалдело ответил артиллерист. Уточнил: - Приказания?..

    - Мочи их, родной! Всем, что есть – МОЧИ!!!

    И «Зубр» замочил. Второй же очередью «шинковок» снёс холмик с зениткой. А потом из корпуса МДК гидравлика выдавила две установки залпового огня и берегу поплохело окончательно.

    …В мигающем свете лампочки было видно, как Эдуард Амвросиевич инстинктивно пытается закопаться в железный пол бронетраспортёра. Командир-спецназовец машинально отметил этот факт и тут же забыл, поглощённый докладом своего дозора. Мама родная, абхазы убрались от аэродрома. Это был шанс. Два БТРа «полста пятого» с фырканьем покинули укрытие и устремились к Бабушере.


    …Огонь был везде: в море, в небе и на земле. Посреди этого иссечённого металлом пространства зигзагами летел каким-то чудом всё ещё целый «Зубр». И тоже извергал огонь. А посреди мостика «Зубра» мотался в кресле комбриг. И когда не командовал, то извергал мат. Просто феерия. Поэма страсти!

    Потом был удар. 23-мм снаряд «Шилки» просверлил левый борт под маршевыми пропеллерами, попутно сделал приличную дырку в маслопроводе. Сумасшедшим и храбрецам везёт. Снаряд! Не! Взорвался!

    Видимо, это был не осколочно-фугасный, а бронебойный БЗТ. Тот не имеет взрывчатого вещества, а содержит лишь зажигательное. Для трассирования. Так что снаряд вжикнул наискось сквозь борт и маслопровод, вскрыл транец и был таков.

    Всё ж-таки неприятность была крупная…

    - Падает давление в маслопроводе.

    - Мех, держать обороты! – скорость сейчас была жизнью.

    - Масло, сука… Рискуем потерять турбину.

    - Хуй с ней! Хуй! Оборооооты!..

    Пора было уносить ноги.


    Попытка связаться с «полсотни пятым» провалилась – от собственной пальбы и вибрации вышел из строя приёмопередатчик УКВ…

    «Девяносто третий» - ФКП. «Шилки» расстреливают в упор. Подошёл к берегу на 3 кабельтова. Сплошная завеса огня. Повреждён маслопровод. Нет связи с «полсотни пятым». Отхожу назад».

    Отходили, как кадриль танцевали. Кременчуцкий бросал «Зубра» влево-вправо с таким критическим креном, что увидь это создатели корабля – поголовно бы стали заиками. Это же не нормальное судно с килем, это же «подушка». Коснись она на 60 узлах одним бортом воды – так вокруг собственной оси закрутит, что мама не горюй! «Шинковки» в последний раз сказали «фррррр» и замерли, продолжая отслеживать берег дымящимися стволами. БЧ-2 доложил, что расстрелял всё. До железки.

    - Дробь! – для порядка скомандовал Максимов. – Что в корме?

    В корме на всём скаку корабля мотористы латали маслопровод. Руки скользили - шопиздец, фонарики зажаты в зубах, все слова – жестами и вытаращенными глазами, прямо над головой в кольцевых насадках надсаживались пропеллеры…

    - Нормально, - ответил мостику мех. – Работаем.

    Минута – это много. Это бесконечно много, когда ждёшь, что вот-вот... Через минуту они вылетели из зоны огня. Сбросили обороты. Из твиндека на мостик выполз полковник Корнеев. На четвереньках. В какой-то слизи поверх камуфляжа.


    - Маслом залило? – участливо спросил комбриг.

    - За… Заблевал!.. С вами покатаешься – все ки… Кишки на палубу выплюнешь.

    - Бывает. – прохрипел Витя, понимая, что за время боя сорвал глотку: - Полковник, ты как насчёт чая?

    Корнеева вывернуло.

    …Смотреть сейчас на Балтина было страшно. Красный как рак. С налитыми кровью глазами и выехавшей вперёд нижней челюстью, он стоял, упёршись костяшками пальцев в стол. И орал на начальника связи:

    - Где?!

    - Ну, товарищ командующий…

    - Где связь с «полста пятым», я тебя, мудака, спрашиваю?!

    - Подняли ретранслятор, сейчас установим…

    - Пять минут даю! Пять! Потом вот этими самыми руками выебу!..


    Срочно взлетевший самолёт-ретранслятор принял сигнал «полсотни пятого». Адмирал сдёрнул с шеи галстук, с треском пуговиц рванул ворот рубашки:

    - Загоните же меня в гроб, черти. Фух! Точно. Вот так и загоните!.. – и облегчённо добавил: - Будете кантовать мою тушку в морг и хвастаться: «Ура. Мы пидораса Балтина уконтропупили!»

    «Полста пятый» докладывал, что ввиду приключившейся на берегу катавасии, начал работать по второму варианту. Выдвинулся на аэродром Бабушера и через минуту взлетает… Взлетел… На сверхмалой высоте уходит… Ушёл.

    С «девяносто третьего» подтвердили – одиночная воздушная цель, поднявшаяся с Бабушеры, ушла.

    «ФКП – «девяносто третьему». Матёро сработано. Следуйте в Новороссийск».

    «Матёро» у комфлота было высшей похвалой. И крайне редкой. Боевая задача была выполнена. А они были живы. Все!

    Витя откинулся на спинку кресла и улыбнулся. И держал на лице эту окаменевшую наркоманскую улыбку до самого Новороссийска. В который, кстати, их пустили только следующей ночью. Чтобы не пугать мирных граждан видом закопченного МДК.


    Эпилог.

    На чём наши спецы вывозили Шеварднадзе слухи путаются до сих пор. Кто-то говорит о Як-40, кто-то об МЧСовском вертолёте.

    Неисповедимы судьбы корабельные! «Девяносто третий» в ходе последующего раздела Черноморского флота будет передан Украине, где получит наименование "Горловка" (бортовой - U423).

    В 2000 году укры, ссылаясь на то, что содержать такую посудину им не по карману, продадут отстаивавшуюся в Феодосии «Горловку» Греции…

    Но это всё будет потом, а пока на дворе был всё ещё 1993 год. Вытащенный русскими за уши из ловушки, Эдуард Амвросиевич быстро оклемался. И уже через несколько дней снова начал со страшной силой клеймить Москву, укоряя её в имперских замашках. Услышав это, адмирал Балтин только развёл руками. Случившийся рядом Романенко сказал, что Шеварднадзе политик, и это его оправдывает. Адмирал скептически окинул взглядом генерал-майора:

    - Вова, ты всерьёз считаешь, что если пидор публично ведёт себя как пидор, это пидора оправдывает?..

    Ну, а что же Максимов с Кременчуцким? В конце осени того же 93-го они сидели в Донузлаве и пили «шило». Время от времени комбриг брал недавно вручённую ему награду и начинал ржать:

    - Серёга, это ж надо!.. Сколько мы тогда из «шинковок» выдали?

    - Три тысячи снарядов, товарищ капитан первого ранга.

    - Ебааать меняя конёёёём! Три тыщи, не считая НУРсов!.. Это ж надо было додуматься, после такого въебошить нам цацку с формулировкой «За участие в гуманитарной акции»?! ВОТ БЛЯДИ!!!..
     
    Battt, VENUA и любiтель нравится это.
  5. Digital

    Digital Абориген

    Регистрация:
    30 мар 2008
    Сообщения:
    3,457
    Пол:
    Мужской
    Регион:
    Москва
    Водит:
    Снег
    Автор: Legal Alien
    В тот год не было первого снега. Тот, который неожиданно повалил в октябре, был слишком ранним даже для первого, и все с уверенностью рассуждали, что он точно растает и не ляжет. Доводы были разные, но один стальнее другого: личный опыт, народные приметы (даже тех народов, у которых снега отродясь не бывало) и желание отсрочить зиму придавали уверенности этим рассуждениям: первый снег тает всегда. Но снег никого не слушал, а может, и слушал, да просто (как я и предположил) не был первым. Он падал и падал... Сначала таял в жирной грязи дорог, на оставшихся жёлтых листьях и лип к подошвам, потом покрыл всё трусливым тоненьким слоем и продолжил падать. Исчезли дороги, а после, укатанные машинами, стали неожиданно ровными и гладкими. Не то что летом. Исчезла тропа в сопках и долго ждала смельчаков, которые первыми пойдут по ней и пробьют дорогу в базу. Она всё ждала, а снег всё падал и падал, и пока только серые будни водили по ней за собой чёрные ночи.

    В тех краях зима больше всего похожа на сказку: народа там живёт мало, ни фабрик, ни заводов – вообще минимум цивилизации, и снег лежит почти везде нетронутым и ярко-белым, накрывая себя поверху глухой тишиной. Именно из-за этой тишины и хочется зимой впадать в спячку; это весной или осенью тянет непременно куда-то бежать и срочно что-то делать, а зимой чем меньше движений, тем гармоничнее на фоне природы себя чувствуешь, - лёг, укутался, чай рядом поставил и всё - до мая меня не трогайте, будьте так любезны.

    Когда снега навалило столько, что скрылись деревья и кусты, а брошенные машины в посёлке начали служить детям горками для катания на санках, стало очевидно даже самым упёртым консерваторам, что он уже точно не сойдёт и народные приметы в этот раз не сработали, и все смирились с неизбежностью. А с неизбежностью больше ничего сделать и нельзя.

    - Вот поди ж ты, - бурчал второй в цепочке смельчаков, топчущих тропу, зам, - законы природы и то сбои дают!
    - Не то что твои постановления пленумов, да? - оборачивался к нему старпом (всегда шёл первым – как определял тропу, никто понять не мог), - они-то нас никогда не подведут! Ой, что это я! Это же раньше было, а теперь-то их отменили за ненадобностью! Как жить? Как жить? Того и гляди небеса рухнут!
    - И кто уже удивится?
    - Боги?
    - Даёшь ты! Один был – дедушка Ленин – и того свергли, а прочие давно уж померли. Как тебя к самостоятельному управлению кораблём допустили без знания основ мироздания?
    - Так меня же допускали его уничтожать, а не постигать! Разные вещи же. А так да, повезло, что ни одного попа в приёмной комиссии не было, успел я проскочить, видишь, пока духовность возрождать не начали.
    - Думаешь, начнут?
    - Поспорим?

    Остальная цепочка шла молча: на вершинах сопок снег, подчищаемый ветром, едва доходил до колена, но в низинах кое-где брели и по пояс. Старпому-то было нипочём, зам тоже из породы старых коней, а молодёжь дышала тяжело – особенно те, которые участвовали в мероприятии впервые.

    - Ха! Вот она – Нерпичья! – крякнул зам, когда с вершины последней сопки открылся вид на дорогу к пирсам и сами пирсы с пока чёрными, как бельма, лодками на общем белоснежном фоне.

    - Всё, - старпом резко выдохнул и остановился, - не могу больше!
    -Да ладно, - тронул его за плечо зам, - не так всё плохо, чего ты? Выкарабкаемся как-нибудь, ну могло же быть и хуже, понимаешь? Война могла быть, разруха, американцы кругом. И тебя всё равно командиром назначат, ну чего ты, ну потерпи, ты же умный, ты же монстр в вопросах боевой подготовки!

    Старпом распахнул полы шинели и ковырялся внутри, слегка притопывая:

    - Да не о том я, чего ты меня баюкаешь? Не могу больше терпеть в себе чай! Надо срочно привязать коня. Думал, дотерплю до парохода, ан нет. Отвернитесь там, э! Старпом писать будет!
    - Это вы кому? – удивился управленец (третий в цепочке). – Нам или женщинам в штабе кричите? Мы-то, можно подумать, не видели там чего или, можно ещё подумать, там есть у Вас чем нас удивить!
    - Так, блядь! – взялся за дело зам. -Разговорчики в строю! Кому сказано отвернуться! Рассуждают они! Распустились!
    - Пусть только это, в бок коня привязывает, а не на тропу!
    - Да без вас капитан второго ранга не разберётся, как ему поссать! А!
    - Без нас-то, может, и разберётся, а нам по его разбору ходить потом не больно-то и охота!
    - Ну что вы, наговорились? – старпом оправлялся. - Я уж всё. Или подождать, пока вы драку не затеете?

    Зам сдвинул шапку на затылок, от прилипших ко лбу волос повалил пар.

    - Какую драку? Мы же офицеры!
    - Ну офицерскую, значит. Повыхватываете шпаги и ну на снег кровью полоскать! Вот бы я посмотрел!
    - Но нет. Двигай давай, посмотрун.

    Вниз скатились быстро. На дороге, почищенной каким-то заезжим трактором (своего в дивизии не было), долго и не спеша отряхивались, высыпали, держась друг за друга, снег из ботиноки курили.

    - Ну вот, - старпом снял шапку, - вечером обратно пройдём, и готова тропа! Молодцы мы, да?
    -Молодцовее и не бывает! – поддержал его зам. - О, командарм наш из штаба идёт!

    Командир шёл медленно, о чём-то задумавшись, смотрел себе под ноги (понуро, - подумал бы незнакомый человек, но мы же не незнакомцы – так думать не станем) и совсем как-то по-детски мило махал портфелем, и особенно умилительно это смотрелась не из-за возраста, а из-за его крупной фигуры. На самом деле, он был довольно молод, чуть за сорок, но командирская служба быстро старит мужчин. Тех, которых не сживает со света вовсе. Увидев своих офицеров, явно обрадовался и ускорился.

    - Товарищи офицеры (был и один мичман, но отчего бы не сделать ему приятно, видимо, решил командир), - командир жал всем по очереди руки, - что, решили сегодня здесь игнорировать суточный план, не заходя на корабль?
    - Отнюдь! – засмеялся старпом. - Физподготовка у меня в плане! Вот и отработали ходьбу по пересечённой местности!
    - А! То-то я смотрю, вы заснеженные, а баб снежных вокруг и не видно! Где, думаю, извалялись?
    - Плохо Вы о нас, тащ командир думаете! Уж мы-то всегда найдём, в чём изваляться!
    - И баб?
    - Заметьте, тащ командир, не я это предложил!

    К кораблю пошли не торопясь: впереди командир со старпомом и замом, а остальные – чуть сзади, для соблюдения необходимой почтительности. Командир почтительность тоже ценил и, рассказывая о каких-то штабных делах старпому с замом, периодически оборачивался, чтоб и задним было его хорошо слыхать. Хотя задним мало интереса было до штабных дел, что их касается – и так доведут. Спустившись от второго КПП к судоремонтному заводу, они постепенно скрывались из нашего вида; почти и не различить уже было - люди там идут или стая чёрных воронов, которая устала лететь и пошла по своим делам пешком. Да и снег. Сначала редко и не спеша, а потом всё гуще и гуще, он опять пошёл.

    Всегда, когда снег уже улёгся, но не успел ещё стать рыхлым и тяжёлым, в воздухе витает какое-то ожидание. Ждут чего-то все, даже те, кто утверждают, что не ждут уже ничего: кто Нового года с чудесами, кто весны, которая и сама по себе – чудо, а кто и просто пенсии. Но одно дело, когда снег укладывается к концу ноября – началу декабря, а совсем ведь другое, когда в раннем октябре. Сколько можно носить в себе лёгкое невесомое ожидание без видимого срока его исполнения и не упустить его в грустное разочарование, что вот, опять всё как всегда? И не было же в этом году повода, который отличал бы его от прошлого, позапрошлого или будет отличать от будущего, но откуда-то берётся это ощущение ожидания чего-то непременно светлого. Может, из снега?

    Проскочил ноябрь, декабрь перевалил уже далеко за свою середину и по ощущениям тех, для кого эта зима была первой в Заполярье, Новый год уже прошёл, а нет – всё ещё висел и уже почти на носу. Странное ощущение – я его ещё помню.

    Тропа снегом уже не зарастала – раз протоптанная, она всегда стояла всю зиму: цепочки людей в обе стороны не кончались.

    - Ну что, Вася, ходил ли ты вчера к Лене? – спрашивал один спецтрюмный в спину другого, топая за ним по тропе.
    - Ходил, Гена, ходил.

    Они были одноклассниками и дружили ещё с училища, а потом так повезло, что и на службу вместе устроились.

    - Ну и как там она?
    - Как там она. Жопа вообще. Как тень стала, смотрит вроде на тебя, а вроде как и внутрь, рассеянная, глаза опухшие, руки трясутся. Полы там помыл вчера, снежинок на окна наклеил, велел держаться и верить в лучшее. Надеяться. Потом и моя с работы подгребла, сидели там с ней на кухне и делали вид, что разговаривают о посторонних вещах. Странная это штука, надежда, да, Вася?
    - Жизнь вообще странная штука, вот что я тебе скажу, Гена.
    - Это понятно, но вот смотри, без надежды, оно всё проще выходило бы, разве нет? Хорошо – значит хорошо, плохо – значит плохо, и приспосабливайся к этому плохо, учись жить в нём прямо сейчас, а то сидишь, сопли распускаешь – надеешься. К чему всё это? Потом же всё равно приспосабливаться. Я думаю, знаешь что, Вася, что Надежду эту самую Пандора из ящика своего выпустила. Ну там, представь, крышку приоткрыла, а хитрюга эта аккурат сверху и сидела, на всех несчастьях верхом, и раз – выпрыгнула к нам. Пандора-то передумала потом, чего это, мол, я людишек-то, а поздно: вот она, Надежда, с нами уже живёт и по свету шастает.
    - Ну нас с тобой забыли спросить, когда эту надежду придумывали. И Пандору.
    - Забыли, а могли бы! Уж мы-то насоветовали бы, как оно лучше сделать. Что там Миша?
    - А Миша вчера подрался в садике, потому что они спорили, чей папка погиб, а чей домой вернётся, и там шкет какой-то утверждал, что его папка из штурманов и наверняка жив, а вот Мишкин, механик, точно погиб. Ну и помутузили друг друга. Воспитательница в шоке, молоденькая какая-то, в этом году только приехала, примите меры, говорит Лене и той, второй маме, а те детей в охапку, да по домам – плакать, чтоб никто не видел. О, глянь, - командир. Товарищ командир! Товарищ командир! Подождите нас!!!

    Оба бегом понеслись с сопки вниз, проваливаясь местами в снег и даже пару раз упав в мягкие сугробы, но не обращая на это внимания – спешили.
    Командир стоял и ждал – знал, чего бегут.

    -Здра желаем! Ну что Вы – узнали чего?

    Третий их друг, Коля, возвращался (или не возвращался) на аварийной подводной лодке из соседней дивизии. Она давно должна была закончить поход и к 25 декабря вернуться, но потерпела аварию (пожар – было в сухом донесении) и её сейчас практически без хода тащили в базу. «Есть пострадавшие, остальной экипаж чувствует себя нормально», - было в том же донесении. И всё, молчание. Что такое «пострадавший» для сухого языка военно-морских донесений, никто толком объяснить не мог. Ломали руки, ноги, обжигались, переохлаждались, травмировали головы, но пострадавшими от этого не считались в достаточной степени, чтоб беспокоить этим штабы – это, если исходить из общего опыта. Вот сиди и гадай, как они там пострадали, а уж фамилий тем более было не добиться: не положено.

    - Привет, ребята. Да ничего толком – связь есть, но про погибших не говорят. Сами-то знают наверняка, но не говорят. Семью проведываете его?
    - Да, я вчера ходил, а сегодня Гена сходит.
    - Держится?
    - С трудом.
    - Сын его как?
    - Да маленький он совсем ещё, уверен, что плохого не бывает. Письмо Деду Морозу написал, чтоб папку ему к Новому году домой вернул. Я, говорит, хорошим мальчиком весь год был, маму слушался, кашу ел и молоко с пенкой пил - Дед Мороз меня послушает.
    - Дед Мороз, блядь, совсем не лишний в такой ситуации. Пригодился бы. Вы на Новый год собираетесь?
    - Собираемся, но она не пойдёт никуда, сами к ним пойдём, наши жёны наготовят заранее, если будет из чего, и будем с ними встречать. Ну дети хоть поиграются, хули, праздник же.
    - Правильно. Это правильно – молодцы вы. Вы знаете что, там в корабельной кассе есть деньги ещё, скажите помощнику, что я велел вам их отдать, хер с ней с этой бумагой, канцелярщиной и картриджами, сделайте там нормально всё: мандаринов накупите, конфет. Детям чтоб хоть бы.
    - Да не надо, тащ командир…
    - Я спрашивал тебя, надо или не надо? Я как сказал – так берёте и делаете. Надо будет вас спросить – я спрошу. Что за неуместное стеснение? Зачем его демонстрировать в самых неподходящих местах? Верхний! Помощника мне вызови!

    Пока Вася с Геной курили на срезе пирса, командир отдавал помощнику указания и тыкал в их сторону пальцем. Потом грозил пальцем помощнику и показывал им кулак, помощник утвердительно кивал головой и строго смотрел на спецтрюмных, а в конце, нелепо даже для такой ситуации, отдал командиру честь:

    - Есть, тащ командир! Лично проконтролирую! Оба ко мне! (добавил уже в сторону офицеров).

    Офицеры в ответ показали ему ещё довольно жирные бычки, вопросительно пожали плечами и сделали вот так бровями; помощник понимающе кивнул, но строго смотреть не перестал - любил это дело. Дождавшись Васю с Геной, строго-настрого проинструктировал их по поводу того, в каких пропорциях следует потратить корабельные деньги на новогодний стол, какие корабельные деньги – уточнили Вася с Геной, а те, ответил помощник, которые вы получите у меня ровно через один час и двадцать минут, а сейчас я пойду наскребать их по сусекам и попрошу без опозданий, потому что я не механик и мне бока отлёживать некогда в отличие от.

    Денег было и правда не так много, чтоб принципиально упираться их брать. Вася с Геной отнесли их своим жёнам, а потом ещё удивлялись, как это из таких сравнительно небольших денег можно накупить вот эту вот всю сравнительно большую кучу, а жёны отвечали, что это им не гайки крутить – тут соображать уметь нужно и, пока резали, заправляли и готовили, неловко радовались наступающему празднику – это всегда неловко, когда у тебя всё хорошо, а у друга твоего не пойми как, и поделать ты ничего с этим не можешь. И надежда эта ещё. Сбивает с толку.

    Лена их не ждала – заранее не предупреждали, чтоб не упиралась и не отнекивалась, а пришли сюрпризом, но Мишка искренне обрадовался, хотя как ещё можно радоваться в пять лет? Пока накрывали стол, Лена сидела потухшая и смотрела в окно, в процессе подготовки участие принимала мало и больше из остатков вежливости, которые отчаяние в ней ещё не потушило, дети весело играли, и только им и было по-настоящему весело.

    К двадцати трём часам уселись за стол – должен был прийти Дед Мороз, которого снарядила дивизия для поздравления семей задержавшегося экипажа, но провожать старый год Лена отказалась наотрез, как будто это могло на что-то повлиять, но кто мы такие, чтоб рассуждать об этом, не чувствуя того, что чувствовала тогда она?

    Дед Мороз пришёл нарядный и абсолютно трезвый. Миша без запинки прочитал стишок про ёлочку, глядя блестящими глазками в глаза старика-волшебника и задыхаясь от волнения на длинных окончаниях. Дед Мороз Мишу похвалил за стих и старания в течение всего года, рассказал ему, как мчался на оленях, чтоб успеть поздравить всех детей с Новым годом, правда Снегурочка? У Снегурочки, видимо, нервы были послабее, и она с трудом улыбалась, но старательно кивнула. Вот тебе подарок от нас, Миша, сказал Дед Мороз и вытащил из своего мешка какую-то игрушку (никто потом так и не смог вспомнить, какую именно), протянув её малышу. Миша растеряно захлопал глазами и, потянув было руки навстречу, резко убрал их за спину, не отрывая взгляда от глаз Деда Мороза.

    - Что такое, малыш? – спросил Дед Мороз.
    - Я не просил игрушек, - тихо и было слышно, что волнуясь, ответил Миша, - я просил, папу чтоб ты мне вернул.

    И заплакал. В плаче этом не было капризных ноток, или истерики, или злости – он просто стоял, держал руки за спиной, смотрел в глаза Деду Морозу, а слёзы текли по щекам двумя ручьями, за слезами некрасиво запузырились сопли. Первой не выдержала Снегурочка, потом Лена выскочила в ванную, а потом и жёны Васи с Геной, не то чтобы в голос и картинно, а как-то тихо и спокойно заревели.

    - Что за шум, а драки нет? – оттолкнув Снегурочку дверью, домой ворвался Коля.

    В прихожей сразу отчётливо завоняло горелым: у Коли не было левой брови, вся скула отчётливо желтела проходящим синяком, он смешно свистел на буквах «ч» и «ш» по причине отсутствия клыка и резца слева, но довольно улыбался.

    Первым опомнился Миша. С криком «Спасибо, дедушка!» он бросился папе на шею, на крик ребёнка из ванной выглянула Лена и через миг уже тихо плакала на левом Колином погоне.

    - О, тут нормально у вас, в смысле у меня, - из-под Миши и Лены глуховато говорил Коля, - что тут, думаю, мои, скучают же, а тут на тебе: и стол, и снежинки на окнах, и друзья, и Дед Мороз!
    - Ты скажи, что там у вас, а то мне ещё половину семей обходить, - Дед Мороз взял Колю под локоть.
    - Да нормально всё у нас, ну погорели, ну там я вон бровь спалил, да зубы выбил, кто легче, кто тяжелее, но живы все, нам сказали про телеграмму, кто придумал эту секретность, а? Правда?
    - Ух ты, ёпта, хорошо-то как! – и Дед Мороз властно указал Васе и Гене бровями в сторону кухни.

    На кухне он плюхнулся на табуретку, снял нарядную красную шапку в звёздах и мишуре, обнажив под ней самую что ни на есть лысину в венчике седоватых волос, и сделался каким-то нелепым существом: от бровей и выше обычным мужиком, а ниже – сказочным персонажем.

    -Наливайте!- махнул он рукой Васе с Геной. - Теперь можно и даже нужно! В пизду такой праздник, как сегодня, не могу, ноги не несут. А что делать, надо же, да? Ну дети же, а тут пацанёнок заплакал и я… ну, бля, хоть в окно сигай, что, хуёвый волшебник из меня, думаю, а тут на тебе и не хуёвый, получается. Что за барство? В стакан налей- нафиг мне стопка твоя, что я – барышня?

    Хлопнули по стакану – Дед Мороз пил жадно, как воду, глотая кадыком и запрокинув голову. От закуски отказался, показал – наливай ещё. Зашла Снегурочка в слезах:

    - Мне налейте.
    - Так ты же не пьёшь?
    - А я и не буду пить. Я буду собирать пробки.
    - Душу свою затыкать?
    - Именно. Давайте, ребята, с Новым годом вас!

    Хлопнули ещё.

    - О, смотрите,- Снегурочка показала в окно, - опять снег пошёл. Красиво, да?
    - А меня тошнит уже от снега, - буркнул Дед Мороз, глядя на улицу. - Вот всё думаю, сходить в госпиталь и спросить у врачей, не бывает ли аллергии на снег, а то отчего я, как в окно выгляну, снег увижу, так каждый раз сдерживаюсь, чтоб не вырвало. Как думаете, комиссуют по аллергии на снег? Нет? И я так думаю, вот и не иду. Ну давайте по третьей, да мы пойдём.
    - Э, дедушка! В руках себя держи, я тебя носить потом не буду!
    - Да теперь можно, внученька, теперь-то ребята домой вернулись – кому мы нужны особо? Теперь там и так праздник взаправдашний, а не вот это вот вся вата и мандарины. Давай – наливай.

    В кухню заскочил Коля, уже без шинели и в домашних тапочках.

    - Ребята! Ребята, какие же вы молодцы, а? Я с корабля бягу – валасы назад, тут же думаю, что, мои, а я им икру несу, шоколад, вина бутылку, а тут на тебе! Ребята, я всё отдам! Нам обещали на днях пайковые выдать, я всё…
    - Я не поэт, Коля,- перебил его Вася,- но я скажу стихами…
    - Ты так смешно свистишь на буквах «ч», «с» и «ша», - перебил Васю Гена.
    - Ага! – согласился Коля.- И это я приноровился уже, а сначала вообще форменный цирк был. Командир сказал, что если бы он раньше знал, то сам мне зубы выбил вместо того огнетушителя - так я ему настроение поднимаю!
    - Что там было-то у вас?
    - Да жопа была, давайте потом? Было, да прошло - не хочу сейчас об этом! Не, ребята, пить пока не буду, со своими посидим, потом уже, ладно?

    Заглянула жена Гены:

    - Геннадий, на выход,! И Василия с собой прихватите.
    - Да вы что, ребята? Куда? Давайте у нас, вы как так, а?
    - Вы посидите, а мы позже зайдём, у нас тут есть ещё дела, да Гена?
    - Да? А, дааа!

    У подъезда распрощались с Дедом Морозом и Снегурочкой. Постояли, думая, куда податься.

    - Беременная Лена. Тест у неё Коле в подарок приготовлен положительный. В фольге и со шнурком, всё как положено, - объяснила Генина жена. - Так чего мы там будем мельтешить, дело интимное. Пойдём к нам, посидим пока, ну или к вам, а потом уже к ним зайдём, после курантов, когда Коля в себя придёт. Гена, что ты делаешь, скажи на милость?

    Гена стоял запрокинув голову и открыв рот.

    - Снежинки ловлю, - объяснил он компании, - вот почему они падают прямо, а вокруг моего рта сворачивают?
    - Потому, что ты лошара, - объяснил Вася,- лошара ми кантара! Смотри, как надо, салага!

    И Вася, ловко маневрируя, словил несколько снежинок ртом.

    - Спорим, я больше словлю?
    - Спорим! Девчонки, считайте!
    - Да ну вас, дурачьё! Ну какое же дурачьё, а?

    После того, как Гена победил со счётом сорок семь на сорок пять, они двинулись на площадь, а потом посидеть у кого-нибудь, не то у Гены, не то у Васи, но, впрочем, какая разница? И если бы Коля вместо того, чтоб кружить на руках Лену и Мишу по очереди (он морщился от треснутого ребра, но тихонько, чтоб никто не видел), смотрел в окно, то он увидел бы, как друзья исчезают, укутываясь крупными снежинками, которые падали уже сплошной стеной и почти не кружились, а мягко стелились под ноги. И становилось сказочно красиво и пахло чудом.

    Я иногда думаю, что учёные врут, что снежинки состоят всего лишь из двух атомов водорода и одного атома кислорода – где-то в их составе есть какой-то магический ингредиент, ведь откуда-то берётся это ощущение в воздухе, а откуда тогда? Да и чудеса случаются иногда, хотя, в общем и целом, жизнь не сказка, конечно.






    [​IMG]
     
    ВикторНН и VENUA нравится это.
  6. Digital

    Digital Абориген

    Регистрация:
    30 мар 2008
    Сообщения:
    3,457
    Пол:
    Мужской
    Регион:
    Москва
    Водит:
    Немного побаяню может кто не видел)

    [​IMG]

    Пару лет назад в американской газетке был опубликован интересный материал посвященный сорокалетию одной маленькой, но грязной войны которую вели США, Алжир, Эфиопия и Сомали. В этой войне нет правых, одни виноватые.

    Маленькое пояснение: описываемые события разворачиваются в теперь печально знаменитом Аденском заливе. «Tankist», он же «бородатый капитан» – Майор Еременко Николай Игнатьевич, командир отдельного батальона 104 ТБ приданого миссии ООН.

    Итак, неизвестная война. Русские глазами американца…

    Меня зовут Майкл Фогетти, я капитан Корпуса Морской пехоты(1) США в отставке. Недавно я увидел в журнале, фотографию русского памятника из Трептов-парка в Берлине и вспомнил один из эпизодов своей службы. Мой взвод после выполнения специальной операции, получил приказ ждать эвакуации в заданной точке, но в точку эту попасть мы так и не смогли.

    В районе Золотого рога как всегда было жарко во всех смыслах этого слова. Местным жителям явно было мало одной революции. Им надо было их минимум три, пару гражданских войн и в придачу один религиозный конфликт. Мы выполнили задание и теперь спешили в точку рандеву с катером, на котором и должны были прибыть к месту эвакуации.

    Но нас поджидал сюрприз. На окраине небольшого приморского городка нас встретили суетливо толкущиеся группки вооруженных людей. Они косились на нас, но не трогали, ибо колонна из пяти джипов, ощетинившаяся стволами М-16(2) и М-60(3), вызывала уважение. Вдоль улицы периодически попадались легковые автомобили со следами обстрела и явного разграбления, но именно эти объекты и вызывали основной интерес пейзан, причем вооруженные мародеры имели явный приоритет перед невооруженными.

    Когда мы заметили у стен домов несколько трупов явных европейцев, я приказал быть наготове, но без приказа огонь не открывать. В эту минуту из узкого переулка выбежала белая женщина с девочкой на руках, за ней с хохотом следовало трое местных нигеров (извините, афро-африканцев). Нам стало не до политкорректности. Женщину с ребенком мгновенно втянули в джип, а на ее преследователей цыкнули и недвусмысленно погрозили стволом пулемета, но опьянение безнаказанностью и пролитой кровью сыграло с мерзавцами плохую шутку. Один из них поднял свою G-3(4) и явно приготовился в нас стрелять, Marine Колоун автоматически нажал на гашетку пулемета и дальше мы уже мчались под все усиливающуюся стрельбу. Хорошо еще, что эти уроды не умели метко стрелять. Мы взлетели на холм, на котором собственно и располагался город, и увидели внизу панораму порта, самым ярким фрагментом которой был пылающий у причала пароход.

    В порту скопилось больше тысячи европейских гражданских специалистов и членов их семей. Учитывая то, что в прилегающей области объявили независимость и заодно джихад, все они жаждали скорейшей эвакуации. Как было уже сказано выше, корабль, на котором должны были эвакуировать беженцев, весело пылал на рейде, на окраинах города сосредотачивались толпы инсургентов, а из дружественных сил был только мой взвод с шестью пулеметами и скисшей рацией (уоки-токи(5) не в счет).

    У нас было плавсредство, готовое к походу и прекрасно замаскированный катер, но туда могли поместиться только мы. Бросить на произвол судьбы женщин и детей мы не имели права. Я обрисовал парням ситуацию и сказал, что остаюсь здесь и не в праве приказывать кому — либо из них оставаться со мной, и что приказ о нашей эвакуации в силе и катер на ходу.

    Но к чести моих ребят, остались все. Я подсчитал наличные силы… двадцать девять марин, включая меня, семь демобилизованных французских легионеров и 11 матросов с затонувшего парохода, две дюжины добровольцев из гражданского контингента. Порт во времена Второй мировой войны был перевалочной базой и несколько десятков каменных пакгаузов, окруженных солидной стеной с башенками и прочими архитектурными излишествами прошлого века, будто сошедшие со страниц Киплинга и Буссенара, выглядели вполне солидно и пригодно для обороны.

    Вот этот комплекс и послужили нам новым фортом Аламо. Плюс в этих пакгаузах были размещены склады с ООНовской гуманитарной помощью, там же были старые казармы, в которых работали и водопровод и канализация, конечно туалетов было маловато на такое количество людей, не говоря уже о душе, но лучше это, чем ничего. Кстати, половина одного из пакгаузов была забита ящиками с неплохим виски. Видимо кто — то из чиновников ООН делал тут свой небольшой гешефт. То есть вся ситуация, помимо военной, была нормальная, а военная ситуация была следующая…

    Больше трех тысяч инсургентов, состоящих из революционной гвардии, иррегулярных формирований и просто сброда, хотевшего пограбить и вооруженных, на наше счастье только легким оружием от маузеров 98(6) и Штурмгеверов(7) до автоматов Калашникова(8) и Стенов(9), периодически атаковали наш периметр. У местных были три старых французских пушки, из которых они умудрились потопить несчастный пароход, но легионеры смогли захватить батарею и взорвать орудия и боекомплект.

    Мы могли на данный момент им противопоставить: 23 винтовки М-16, 6 пулеметов М-60, 30 китайских автоматов Калашникова и пять жутких русских пулеметов китайского же производства, с патронами пятидесятого калибра(10). Они в первую очередь и помогали нам удержать противника на должном расстоянии, но патроны к ним кончались прямо таки с ужасающей скоростью.

    Французы сказали, что через 10 — 12 часов подойдет еще один пароход и даже в сопровождении сторожевика, но эти часы надо было еще продержаться. А у осаждающих был один большой стимул в виде складов с гуманитарной помощью и сотен белых женщин. Все виды этих товаров здесь весьма ценились. Если они додумаются атаковать одновременно и с Юга, и с Запада, и с Севера, то одну атаку мы точно отобьем, а вот на вторую уже может не хватить боеприпасов. Рация наша схлопотала пулю, когда мы еще только подъезжали к порту, а уоки-токи били практически только на несколько километров. Я посадил на старый маяк вместе со снайпером мастера — сержанта Смити — нашего радио-бога. Он там соорудил из двух раций одну, но особого толку с этого пока не было.

    У противника не было снайперов и это меня очень радовало. Город находился выше порта, и с крыш некоторых зданий, территория, занимаемая нами, была как на ладони, но планировка города работала и в нашу пользу. Пять прямых улиц спускались аккурат к обороняемой нами стене и легко простреливались с башенок, бельведеров и эркеров… И вот началась очередная атака. Она была с двух противоположных направлений и была достаточно массированной.

    Предыдущие неудачи кое-чему научили инсургентов, и они держали под плотным огнем наши пулеметные точки. За пять минут было ранено трое пулеметчиков, еще один убит. В эту минуту противник нанес удар по центральным воротам комплекса: они попытались выбить ворота грузовиком. Это им почти удалось. Одна створка была частично выбита, во двор хлынули десятки вооруженных фигур. Последний резерв обороны — отделение капрала Вестхаймера — отбило атаку, но потеряло троих человек ранеными, в том числе одного тяжело. Стало понятно, что следующая атака может быть для нас последней, у нас было еще двое ворот, а тяжелых грузовиков в городе хватало. Нам повезло, что подошло время намаза и мы, пользуясь передышкой и мобилизовав максимальное количество гражданских, стали баррикадировать ворота всеми подручными средствами.

    Внезапно на мою рацию поступил вызов от Смити:

    — Сэр. У меня какой — то непонятный вызов и вроде от русских. Требуют старшего. Позволите переключить на вас?

    — А почему ты решил, что это Русские?

    — Они сказали, что нас вызывает солнечная Сибирь, а Сибирь, она вроде бы в России…

    — Валяй, — сказал я и услышал в наушнике английскую речь с легким, но явно русским акцентом…

    — Могу я узнать, что делает United States Marine Corps на вверенной мне территории? — последовал вопрос.

    — Здесь Marine First Lieutenant* Майкл Фогетти. С кем имею честь? — в свою очередь поинтересовался я.

    — Ты имеешь честь общаться, лейтенант, с тем, у кого, единственного в этой части Африки, есть танки, которые могут радикально изменить обстановку. А зовут меня Tankist.

    Терять мне было нечего. Я обрисовал всю ситуацию, обойдя, конечно, вопрос о нашей боевой «мощи». Русский в ответ поинтересовался, а не является ли, мол, мой минорный доклад, просьбой о помощи. Учитывая, что стрельба вокруг периметра поднялась с новой силой, и это явно была массированная атака осаждающих, я вспомнил старину Уинстона, сказавшего как — то, «что если бы Гитлер вторгся в ад, то он, Черчилль, заключил бы союз против него с самим дьяволом…», и ответил русскому утвердительно. На что последовала следующая тирада:

    — Отметьте позиции противника красными ракетами и ждите. Когда в зоне вашей видимости появятся танки, это и будем мы. Но предупреждаю: если последует хотя бы один выстрел по моим танкам, все то, что с вами хотят сделать местные пейзане, покажется вам нирваной по сравнению с тем, что сделаю с вами я.

    Когда я попросил уточнить, когда именно они подойдут в зону прямой видимости, русский офицер поинтересовался не из Техаса ли я, а получив отрицательный ответ, выразил уверенность, что я знаю что Африка больше Техаса и нисколько на это не обижаюсь.

    Я приказал отметить красными ракетами скопления боевиков противника, не высовываться и не стрелять по танкам, в случае ежели они появятся. И тут грянуло. Бил как минимум десяток стволов, калибром не меньше 100 миллиметров. Часть инсургентов кинулась спасаться от взрывов в нашу сторону, и мы их встретили, уже не экономя последние магазины и ленты. А в просветах между домами, на всех улицах одновременно появились силуэты танков Т-54(11), облепленных десантом.

    Боевые машины неслись как огненные колесницы. Огонь вели и турельные пулеметы, и десантники. Совсем недавно, казавшееся грозным, воинство осаждающих рассеялось как дым. Десантники спрыгнули с брони, и рассыпавшись вокруг танков, стали зачищать близлежащие дома. По всему фронту их наступления, раздавались короткие автоматные очереди и глухие взрывы гранат в помещениях. С крыши одного из домов внезапно ударила очередь, три танка немедленно довернули башни в сторону последнего прибежища, полоумного героя джихада и строенный залп, немедленно перешедший в строенный взрыв, лишил город одного из архитектурных излишеств.

    Я поймал себя на мысли, что не хотел бы быть мишенью русской танковой атаки, и даже будь со мной весь батальон с подразделениями поддержки, для этих стремительных бронированных монстров с красными звездами, мы не были бы серьезной преградой. И дело было вовсе не в огневой мощи русских боевых машин… Я видел в бинокль лица русских танкистов, сидевших на башнях своих танков: в этих лицах была абсолютная уверенность в победе над любым врагом. А это сильнее любого калибра.

    Командир русских, мой ровесник, слишком высокий для танкиста, загорелый и бородатый капитан, представился неразборчивой для моего бедного слуха русской фамилией, пожал мне руку и приглашающе показал на свой танк. Мы комфортно расположились на башне, как вдруг русский офицер резко толкнул меня в сторону. Он вскочил, срывая с плеча автомат, что — то чиркнуло с шелестящим свистом, еще и еще раз. Русский дернулся, по лбу у него поползла струйка крови, но он поднял автомат и дал куда- то две коротких очереди, подхваченные четко-скуповатой очередью турельного пулемета, с соседнего танка.

    Потом извиняющее мне улыбнулся, и показал на балкон таможни, выходящий на площадь перед стеной порта. Там угадывалось тело человека в грязном бурнусе, и блестел ствол автоматической винтовки. Я понял, что мне только что спасли жизнь. Черноволосая девушка ( кубинка, как и часть танкистов и десантников) в камуфляжном комбинезоне тем временем перевязывала моему спасителю голову, приговаривая по-испански, что вечно синьор капитан лезет под пули, и я в неожиданном порыве души достал из внутреннего кармана копию-дубликат своего Purple Heart(12), с которым никогда не расставался, как с талисманом удачи, и протянул его русскому танкисту. Он в некотором замешательстве принял неожиданный подарок, потом крикнул что- то по-русски в открытый люк своего танка. Через минуту оттуда высунулась рука, держащая огромную пластиковую кобуру с большущим пистолетом. Русский офицер улыбнулся и протянул это мне.

    А русские танки уже развернулись вдоль стены, направив орудия на город. Три машины сквозь вновь открытые и разбаррикадированные ворота въехали на территорию порта, на броне переднего пребывал и я. Из пакгаузов высыпали беженцы, женщины плакали и смеялись, дети прыгали и визжали, мужчины в форме и без, орали и свистели. Русский капитан наклонился ко мне и, перекрикивая шум, сказал: «Вот так, морпех. Кто ни разу не входил на танке в освобожденный город, тот не испытывал настоящего праздника души, это тебе не с моря высаживаться». И хлопнул меня по плечу.

    Танкистов и десантников обнимали, протягивали им какие-то презенты и бутылки, а к русскому капитану подошла девочка лет шести и, застенчиво улыбаясь, протянула ему шоколадку из гуманитарной помощи. Русский танкист подхватил ее и осторожно поднял, она обняла его рукой за шею, и меня внезапно посетило чувство дежавю.

    Я вспомнил, как несколько лет назад в туристической поездке по Западному и Восточному Берлину нам показывали русский памятник в Трептов-парке. Наша экскурсовод, пожилая немка с раздраженным лицом, показывала на огромную фигуру Русского солдата со спасенным ребенком на руках, и цедила презрительные фразы на плохом английском. Она говорила о том, что, мол, это все большая коммунистическая ложь, и что кроме зла и насилия русские на землю Германии ничего не принесли.

    Будто пелена упала с моих глаз. Передо мною стоял русский офицер со спасенным ребенком на руках. И это было реальностью и, значит, та немка в Берлине врала, и тот русский солдат с постамента, в той реальности тоже спасал ребенка. Так, может, врет и наша пропаганда, о том, что русские спят и видят, как бы уничтожить Америку. Нет, для простого первого лейтенанта морской пехоты такие высокие материи слишком сложны. Я махнул на все это рукой и чокнулся с русским бутылкой виски, неизвестно как оказавшейся в моей руке.

    В этот же день удалось связаться с французским пароходом, идущим сюда под эгидою ООН, и приплывшим — таки в два часа ночи. До рассвета шла погрузка, Пароход отчалил от негостеприимного берега, когда солнце было уже достаточно высоко. И пока негостеприимный берег не скрылся в дымке, маленькая девочка махала платком, оставшимся на берегу русским танкистам. А мастер-сержант Смити, бывший у нас записным философом, задумчиво сказал: «Никогда бы я не хотел, чтобы русские всерьез стали воевать с нами. Пусть это не патриотично, но я чувствую, что задницу они нам обязательно надерут». И, подумав, добавил: «Ну, а пьют они так круто, как нам и не снилось… Высосать бутылку виски из горлышка и ни в одном глазу… И ведь никто нам не поверит, скажут что такого даже Дэви Крокет(13) не придумает».

    ____________________________________

    1 — Корпус морской пехоты США (United States Marine Corps (USMC), US Marines) является составной частью вооружённых сил США, ответственен за обеспечение военной защиты с моря. Вместе с ВМС США он подчиняется Военно-Морскому Департаменту США. Численность Корпуса морской пехоты оценивается в 200 000 человек.
    2 — М16 — основной автомат стран НАТО, используемый в вооруженных силах многих стран Европы, Азии, Африки и Америки.
    3 — М60 — единый пулемёт, разработанный в США и принят на вооружение Армии и Корпус морской пехоты США в 1957 году.
    4 — G3 (Gewehr 3 — Винтовка 3) — немецкая автоматическая винтовка, разработанная компанией Heckler & Koch GmbH на основе испанской винтовки CETME и принятая на вооружение в 1959 году армией ФРГ. В 1995 году ей на смену пришел автомат калибра 5.56 НАТО G36.
    5 — Уоки-токи ( Walkie Talkie) — обычные симплексные радиостанции.
    6 — Mauser 98 (Маузер 98) Пехотные винтовки Gewehr 98 и карабины серии K98 были основным оружием немецких солдат в Первой и во Второй мировых войнах.
    7 — Stg-44 (Sturmgewehr-44, «Штурмгевер») — немецкая штурмовая винтовка образца 1943/44 г. (конструкция Хуго Шмайссера)
    8 — Автомат Калашникова образца 1947 года АК-47 (Индекс ГАУ — 56-А-212)
    9 — СТЭН (STEN) — английский пистолет-пулемёт времён Второй мировой войны, созданный в 194 году в качестве более дешёвой альтернативы американскому пистолету-пулемёту Томпсона.
    10 — В данном случае имелся в виду калибр .50, так по классификации НАТО обозначается калибр нашего ДШК 12,7 мм.
    11 — Т-54 Средний танк Т-54 Принят на вооружение Советской Армии в 1946 году, серийно выпускался с 1947 года. Экспортировался и стоит на вооружении во многих странах, использовался в большинстве послевоенных локальных конфликтов. Вместе со своей улучшенной версией Т-55 стал самым массовым танком в истории (построено до 100 000 машин). Вооружение 100-мм нарезная пушка Д-10Т, спаренная с пулеметом СГ-43, два 7,62-мм курсовых пулемета СГ-43, размещенных в броневых коробках на надгусеничных полках, и 12,7-мм зенитный пулемет ДШК
    12 — Пурпурное сердце (Purple Heart) — военная медаль США. Медалью «Пурпурное сердце» могут быть награждены любые служащие Вооружённых сил США, погибшие или получившие ранение в результате действия сил противника. С 1984 года медаль вручается также военнослужащим, погибшим или раненым в результате террористических акций, произошедших не в ходе боевых действий. Таким образом, под критерий награждения не подпадают раненые или погибшие в результате небоевых происшествий, саморанений и «дружественного огня». Следует отметить, однако, что по разным причинам не все солдаты, получавшие боевые ранения, награждались этой медалью.
    13 — Полковник Дэвид Стерн Крокетт, более известный как Дэви Крокетт — знаменитый американский авантюрист, народный герой, путешественник, офицер армии США и политик, прозванный «Королем фронтира». Погиб, защищая крепость Аламо во время войны за независимость Техаса.
     
    #6 Digital, 25 май 2018
    Последнее редактирование: 1 ноя 2018
  7. Digital

    Digital Абориген

    Регистрация:
    30 мар 2008
    Сообщения:
    3,457
    Пол:
    Мужской
    Регион:
    Москва
    Водит:
    [​IMG]

    Норд, норд и немного вест. Часть I.


    Моему другу, Вячеславу Тихонову, посвящается.


    И как будто мало было того, что и так уже хоть плачь, заморосил дождь.

    ***
    — Капюшон, Егорка, — тронула его за плечо мама. Да что уже мог бы исправить капюшон? Парада было абсолютно не видно за плотной, серой стеной толпы и только редкие звуки долетали с проспекта, да люди периодически вспыхивали аплодисментами и криками «Ура!». И от этого становилось ещё грустнее: если люди кричат «ура», значит им весело — так же? А ты стоишь и пялишься им в спины. Егорка терпел, терпел, но чем больше терпел, тем меньше видел в этом хоть какой-то смысл. Парад и по телевизору можно было бы посмотреть — пусть и чёрно-белому, но в сухости и тепле.

    — Мам, — не выдержал Егорка, — мне не видно ничего.

    А ещё он замёрз, и кто-то наступил ему на ногу, но это можно было бы и пережить, если бы вот не то, что не видно.

    — Егорка, ну что мне сделать? Поздно мы с тобой пришли, малыш. Сами виноваты. Может, домой пойдём?
    — Я не хочу домой, — шмыгнул носом Егорка, — я хочу парад посмотреть.

    И выставил вперёд красный шарик на палочке с под-вязанным у основания жёлтым цветком из гофрирован-ной бумаги — цветок они сделали прошлым вечером сами и, пока делали, получили столько удовольствия от предвкушения праздника, что теперь ну никак невозможно было сдаться и уйти просто так. Люди, которые стояли впереди, периодически оглядывались на Егорку, но уступить ему своё место в первых рядах так никто и не собрался — хоть бери и обижайся на их чёрную чёрствость. Цветок медленно намокал и тускнел. А может и правда — домой?

    — Разрешите? — пробасил кто-то сзади и сильные руки подхватили Егорку, понесли вверх.
    — Ой, — сказала где-то внизу мама.

    А Егорка и сказать ничего не успел, как уже сидел на плечах высоко-высоко и говорить было некогда: вот он парад, — весь, как на ладони.

    — Ура! — закричал Егор и замахал шариком.
    — Ура-а-а! — радостно поддержали его серые люди, которые были теперь не так впереди, как снизу, и Егор их немедленно простил, хотя и обидеться-то ещё толком не успел. Да и не такими уж серыми они казались отсюда — вон на той даме шикарный зелёный берет, а у усатого дядечки пальто и вовсе жёлтое. Да серого-то почти и не видно, когда смотришь сверху. В людях не видно. Серая от собственной унылости погода, обычная для Ленинграда почти в любое время года, тоже обрадовавшись тому, что Егорка перестал страдать, выключила дождь и чуть-чуть показала солнышко. На минутку, правда, — вековые традиции из-за маленького мальчика никто отменять не станет.

    С плеч незнакомца видно было далеко и во все стороны — Невский был вымыт, украшен и выглядел торжественным сам по себе: разноцветные транспаранты (в основном красные), шары и прочие изыски советского праздника скорее вовсе и не украшали его, а выглядели посторонними и какими-то даже детскими среди монументальных домов, колонн и мостов. А народищу-то стояло и ходило вдоль него — мама дорогая! Где они бывают, эти люди, в обычные, будние дни, куда прячутся? Егорка был слишком маленьким, чтоб понимать, любит он этот город или нет, — дети в его возрасте умеют только любить, а понимать учатся много позднее. Но то, что он видел вокруг себя сейчас, его точно радовало.

    — Мама! Как здорово! Ты себе не представляешь!
    — Ты ничего не забыл сказать, Егор? — мама улыбалась, и это было слышно даже в строгой интонации её голоса.
    — А, да! Дяденька, спасибо! — и Егорка глянул вниз.

    Лица мужчины он не рассмотрел, но понял, что тот был моряк — в чёрной шинели, черных брюках, чёрных ботинках и чёрной шапке с обшитым кожей верхом. Ярко-белый шарф — вот и всё разнообразие в цветовой гамме костюма. А ещё он был высок — мама едва доставала ему до плеча.

    — Смотри на здоровье! Для чего же проводить парады, если их не видят дети? Без детей любой парад — пустая трата времени, вот что я тебе скажу, малыш!
    — Я не малыш! Мне скоро десять лет!
    — Правда? — мужчина пошевелил плечами, взвешивая возраст Егорки, — а сейчас сколько?
    — Пять!
    — О, ну да, какой же ты малыш. Как звать-то тебя? Я Слава.
    — Егорка.
    — Ну будем знакомы, Егорка.

    И Слава протянул вверх правую ладонь, Егорка солидно, не торопясь, пожал её, хотя делал это первый раз в жизни: мамины подруги, обычные их гости, так не здоровались, а всё норовили целоваться, а Егорка этого не любил, — от них всегда душно пахло духами и приходилось потом оттирать губную помаду со щёк.

    — Вячеслав, — протянул мужчина руку маме.
    — Мария, — мама замешкалась, стягивая перчатку, и подала руку, — очень приятно. Спасибо вам, но может, право слово, не стоит… Вам, может быть, тяжело?

    Рукопожатие её было коротким, но не безвольным, а твёрдым — Слава удивился, но оценил.

    — Знакомиться с людьми на улице? Нелегко, да, это вы верно подметили! Ну я заставляю себя, — борюсь со скромностью!
    — Нет, я про Егорку… на плечах его держать…
    — Мария, я же военный моряк, волк, можно сказать, просоленных жидких степей и на плечах своих держу щит и отчасти даже меч нашей Родины. А сейчас в отпуске. И знаете — не по себе даже как-то с пустыми плечами. Глупо и бессмысленно так ходить. А тут — Егорка. Спасибо ему, — выручил меня от невыносимого безделья. Мама засмеялась. Не в голос, как с подругами на кухне и когда Егорка всё собирался спросить: мама, ну зачем ты так смеёшься, даже мне понятно, что тебе не смешно, а тихонечко и зачем-то отвернувшись (Егорку ещё не успели научить, что люди иногда стесняются). А дальше он отвернулся и не слышал о чём говорят взрослые, — слышал, что они говорят, но вот о чём, в памяти не отложилось. Он кричал «ура» вместе со всеми, вместе со всеми махал своим шариком и любовался на ровные строи и красивые знамёна, плескавшиеся в сыром ленинградском воздухе.



    ***
    Когда колоны прошли и сняли оцепление, толпа с тротуаров медленно потянулась по Невскому в сторону Дворцовой.

    — Пойдём? — спросил Слава, — или вы торопитесь? — Нет, — обрадовался Егорка, — мы абсолютно свободны!
    — Егорка, ты же замёрз уже. — Ну нет, мама, совсем нет.
    — Да? А почему тогда нос синий? — придержав за плечо Славу, который уже было пошёл, мама встала на цыпочки и вытерла Егорке нос платочком.
    — Просто посинел! — отрезал Егорка, застеснявшись, что ему на людях мама вытирает нос. — Ну пошлите уже, а то пропустим что-нибудь!

    Именно с того момента Слава (если бы кто его потом спросил), пожалуй, и влюбился в Машу, первый раз уловив её запах, — легкий, едва уловимый, чуть горьковатый и с нотками цитрусов. Если бы тот же кто-то спросил у Славы про то, какой на Маше был шарф и был ли он вообще, какие были перчатки или, например, сапоги, то вряд ли он вспомнил бы. Или вспомнил, но подумав, а вот запах этот не забывал уже никогда.

    Идти в толпе было весело, но пропускать уже оказалось нечего — транспаранты свернули и люди просто ходили туда-сюда, видимо, ожидая, что кто-то устроит им праздник и они в нём с готовностью поучаствуют. Некоторые устраивали праздник сами себе и даже прямо на Невском, разливая из рукавов и заметно веселея после того, как выпьют.

    — Мария, а вы ведь тоже замёрзли, может зайдём и по чаю? Я угощаю.
    — Егорка, как ты, насчёт чая? — С пышками?
    — Егор, ты меня удивляешь даже, разве я осмелился бы предложить озябшей даме чай без пышек?

    Егорка прыснул — ему показалось смешно, что его маму называют дамой. В его понимании дамой называть следовало только строгих женщин в очках и с наброшенным на плечи платком, и непременно дежурящих на каком-нибудь посту: в музеях на стульчиках в уголках, например, вот точно сидят дамы. А мама его бывала строгой редко, очков не носила вовсе и улыбалась при любом подходящем случае. Ну какая из неё дама?

    В пышечной на Желябова народу было страсть как много — очередь, загибаясь, тянулась из дверей на улицу ещё метров на десять.

    — Подождём? — уточнил Слава. — Или дальше куда двинем?
    — Вот нечего вам делать, — обернулась к ним бабушка, человека за три спереди от них, — вы же с ребёнком! Идите так, мы же не в Москве, знаете, душиться тут! — А если остальная очередь против? — засомневался Слава.
    — А если остальная очередь будет против, — бабушка сняла очки и оглядела улыбающихся людей, — то скажите им, что вы от Виолетты Аристарховны, и дело с концом!
    — Да проходите, проходите, — немедленно согласилась очередь.
    — Мы не знаем, кто такая Виолетта Аристарховна, — заметил мужчина откуда-то спереди, — но звучит это довольно серьёзно!

    Взрослые взяли себе кофе с молоком и Егорке — чаю. С тарелочками дымящихся пышек уселись у окна, сняли верхнюю одежду и помахали Виолетте Аристарховне. Та, оторвав взгляд от какой-то потрёпанной книжонки, выставила вверх большой палец.

    Чай обжигал, и Егорка, помня о том, что на людях прихлёбывать нельзя (а желательно этого не делать вообще, но так уж и быть, говорила мама, потерпим лет до шести), долго и сосредоточенно дул в чашку перед тем, как отпить первый раз. Взрослые смотрели на него с умилением (к чему Егорка уже привык и не обращал внимания) и жевали пышки молча. Да и как-то не по себе было бы растягивать удовольствие разговорами, когда вон очередь за окном стоит и, хотя никто на них не смотрит, но, наверняка же, в душе осуждают за медлительность и слабое человеколюбие: хоть за окном и Ленинград, но не до такой же степени.

    — Предлагаю на брудершафт, пока есть чем и перейти на «ты», — протянул Слава маме свой почти пустой стакан кофе.
    — Хм, — ответила мама, — не больно то вы высокого мнения о ленинградских женщинах, раз думаете, что они с первыми встречными незнакомцами на брудершафты выпивают в пышечных.
    — Мама, — поднял руку с пышкой Егорка, потом дожевал и продолжил, — ну какой же он незнакомец? Он же Слава-моряк, который показал мне парад!
    — Действительно! — с готовностью поддержал Слава. — Какой же я, после того, что у нас с вами было, незнакомец?
    — Вечно вы, мужчины, заодно, ты посмотри! — мама шутливо погрозила Егорке пальцем. — Давайте тогда без брудершафтов, а то неудобно — люди смотрят.
    — Маша? — как бы попробовал её имя Слава. — Слава! — утвердила договор Маша.

    После пышечной на улице стало намного уютнее и Егорка захотел ещё погулять.

    — А никто не будет волноваться, что вас долго нет?
    — Нет, — махнул Егорка, — мы одни живём вдвоём, и только мама у нас дома и волнуется!
    — Эх, — сдвинул шапку на затылок Слава, — а ведь была мысль в ресторан вас завести, но, думаю, а вдруг — муж есть и будет некрасиво?
    — Нет у нас мужа, — ответил Егорка, а Маша покраснела и засмущалась.
    — Ну обязательно, что ли, муж? А, может, у меня жених есть?
    — Странно… — хмыкнул Слава. — Что странно?
    — Что мы уж больше часа, как знакомы, а ты до сих пор говоришь «есть» вместо «был», когда дело жениха касается.

    Маша даже остановилась:

    — Ничего себе, моряки-то прыткие какие!
    — Решительные, Маша, — Слава взял Машу под локоток и они пошли дальше, — это называется — решительные!

    Жили Маша с Егоркой в коммуналке возле площади Восстания, и гулять решено было в ту сторону: Маше нужно было ещё закончить домашние дела и вовремя лечь спать — завтра же на работу.

    — А я в отпуске, — сообщил Слава, — у друга тут живу. Наслаждаюсь культурной столицей. А где ты работаешь, Маша? Давай я тебя завтра встречу после работы? А Егорка днём где? В садике?
    — В садике, да, я после работы его забираю.
    — Ну вот — видишь, как всё ловко складывается: тебя встречу, Егорку заберём и сходим куда-нибудь. Ненадолго. А потом, на выходных — можно будет и надолго.
    — Я не знаю даже… Мне в магазин ещё нужно будет сходить… хотя бы.
    — Так давай я схожу! Я же в отпуске! И встречу тебя прямо с продуктами, чем значительно сэкономлю время!
    — Я — за, — сказал Егорка.
    — А вас, молодой человек, никто и не спрашивал! Слава, я не знаю даже, как-то всё странно выходит… быстро… мне же надо подумать.
    — Да что тут думать, Маша? Я же не замуж тебя зову, а просто погулять! Диктуй список, что надо в магазине купить. А завтра на работе и подумаешь. Проблемы надо решать по мере их поступления. Правильно? Правильно!

    И Слава незаметно подмигнул Егорке. Егорка мигать одним глазом ещё не умел и поэтому подмигнул в ответ обоими.
    Почти стемнело, и Невский стал ещё красивее: всего временного, цветного и трепещущего на ветру видно не было, а жёлтый свет от окон и фонарей прижимал тени к стенам, отчего они становились чёрными и загадочными, вместо серых и обыденных. Да, и в серых была история, но, вы же меня понимаете— чёрный совсем не то, что серый. И обелиск на площади Восстания, если смотреть издалека, казалось, будто парит над тёмной площадью. Или если и не парит, то вот-вот собирается взлететь. Слава проводил их до двора, — обычного ленинградского стакана, изнутри которого казалось, что обрамляющие его дома тянутся до самого неба и окон в них столько, что в одном таком дворе расселить можно чуть не маленький городок. Все пожали друг другу руки, поблагодарили за приятную компанию и, условившись
    встретиться завтра, разошлись.



    ***
    Слава не сразу ушёл. Подождав, пока Маша с Егоркой скроются в парадной, он долго стоял в арке и смотрел на окна, но зажигались и гасли они так бессистемно и лихорадочно, что не было ни малейшей возможности угадать, какие же из них — те самые. Поздоровавшись с прошедшей мимо него пожилой парой с собачкой на поводке, он достал из кармана пачку сигарет, закурил и ещё посмотрел на окна, но уже не угадывая, а что-то себе представляя. И видно было, что то, что он представлял, ему нравилось, а иначе — зачем бы он улыбался?

    И когда шёл до метро, продолжал улыбаться и кивал прохожим, которые улыбались ему навстречу. И потом, передумав, пошёл дальше, до следующей станции метро, на которой они условились встретиться завтра и постоял там, глядя на поток людей, поднимающихся по эскалатору, всё ещё улыбаясь. Домой ехать решительно не хотелось, как и стоять здесь дальше, и Слава пошёл гулять. Гулял долго, но никуда не заходил и поехал до-мой уже сильно поздно, изрядно устав и даже немного замёрзнув, но от этого приятно устав и не мучаясь долгими ожиданиями завтрашнего дня.



    ***
    Маша, придя домой, забегалась по хозяйству, а потом, читая Егорке сказку на ночь, чуть не уснула раньше, чем он сам. С утра, за привычными делами, которые можно было делать и не до конца проснувшись, Маша вспомнила про Славу и воспоминание это ей было приятно, а потом как-то затерялось в трудовом дне бухгалтерского отдела и затерялось до того, что Маша даже ойкнула (тихо — никто и не слышал), когда увидела Славу, стоящего с сумкой и букетом на выходе с эскалатора станции «Маяковская». Слава заметил Машу позднее, и ей было приятно наблюдать пару секунд, как он выискивает глазами в толпе её и даже… волнуется, что ли?

    — Маша!
    — Слава! Ты что, волнуешься?
    — Волнуется море, Маша, а я чуть не умер тут от страха уже, что ты меня обманула!
    — Просто на работе задержали. Ну ты же знаешь в каком доме мы живём, — караулил бы там, тоже мне. Всему вас учить приходится.
    — Ну здравствуйте, караулить! А гордость? А самолюбие и это, как его там, — независимость?
    — Не пошёл бы? — Между нами? — Ага.
    — Никому ни слова?
    — Ни единого даже звука.
    — Пошёл бы, да. Но, когда думал об этом, то стыдно как-то становилось, понимаешь? Ну, мало ли, ты настолько интеллигентна… Нет, нет, погоди, я не в том смысле. А вот, кстати, цветы. Тебе. И вот. Ты не смогла отказать мне просто, а я такой чурбан и намёков даже не понимаю. С другой стороны… ну это, в общем, не важно. Решил, что буду в сторонке так стоять — случайно вроде как тут оказался. И… вот. Куда мы сейчас? Может такси возьмём? Нет, я абсолютно не расточителен, что ты, просто хочу впечатление произвести.
    — А в сумке— то у тебя что, Слава? Вон наш троллейбус — побежали!

    В троллейбусе было тесно и шумно. Слава наклонился и говорил Маше на ухо:

    — Продукты, что ты вчера диктовала, и Егорке там кое-что.

    Маша держалась за его руку, — до поручней было не достать.

    — Слава, ну ты правда в магазин сходил? Я шутила же, когда список диктовала. Эх, знала бы, надо было икры заказать!
    — А что такого? Мне делать всё равно нечего — я же в отпуске. А икра у меня есть тут. Две банки — я с собой привёз, я же с Севера, а у нас там икры этой, знаешь — в каждом ларьке Союзпечати на сдачу дают!
    — Да ладно.
    — Да-а-а. Купишь газету «Правда» или там «На страже Заполярья», а тебе говорят: ну где мы вам сдачу с пяти рублей возьмём? Вот, икры возьмите на четыре восемьдесят. Две банки.
    — Врёшь ведь?
    — Я? Отнюдь, сударыня!
    — Нам выходить на следующей, давайте к выходу, сударь, пробираться. Вот врунишка-то, а!

    — Мне же следует тебя опасаться, да, Слава?
    — Опасаться? — Слава остановился и посмотрел в небо. Поморщил лоб. — Слушай, скорее нет, чем да. Ты можешь, конечно, но вряд ли тебе это поможет. Видишь, какой я честный? А здесь красиво летом, да?

    Они шли вдоль аллеи из озябших деревьев, которым нечем было укрыть свои голые ветки и кутаться приходилось в сырой туман — ни осень не кончится никак, ни зима не начнётся: самое противное время года. И голые ветки, и голые заборы, и желтый двухэтажный дом с аптекой на первом этаже по другой стороне и люди, которые спешили не потому, что опаздывали, а потому что быстрее хотели уйти с улицы — да, наверняка, летом здесь было красиво.

    — Мама! — выбежал из группы Егорка. — О! И Слава пришёл!

    И Егорка сразу стал солиднее и протянул руку для приветствия Славе, оглянувшись в сторону группы — видят ли, а уже потом повис у мамы на шее.

    — Вот, Егорка, смотри что мы тебе принесли, — Слава достал из сумки коробку, — Луноход-1!
    — Ого! — Егорка подпрыгнул на месте. — Ничего себе! А открыть можно? О, он с пультом! Ого! Ничего себе! А можно я в группе покажу? Я сейчас, я быстро, я на секундочку!
    — Слава, — тихонько сказала Маша, когда Егорка убежал, — это же дорого, наверное?
    — Не помню, — отмахнулся Слава, — зато смотри сколько радости.

    Егорку из группы пришлось звать и даже включать строгость после «ну-у ма-а-ам, ну ещё минуточку» — дети уже начали строить трамплин из кубиков для лунохода. Из-за этого же лунохода решили никуда не идти, а пойти просто домой ужинать и пить чай. Маша и сама устала и идти никуда не хотелось, а тут как раз и Егорка категорически запросился домой, топая между ними в обнимку с коробкой. По лестнице шли гуськом: впереди топал Егорка («Я сам покажу, где мы живём!»), потом шла Маша и смущалась, не видит ли Слава стоптанные каблуки на её сапогах, а Слава замыкал и смотрел совсем не на сапоги.



    ***
    Жили Маша с Егоркой в крохотной коммуналке всего из трёх комнат — узкий коридор, справа ванная, а слева в ряд до кухни три комнаты. Самая ближняя к кухне — их. Маша помогла раздеться Егорке, Слава помог раз-деться Маше, и, когда уже раздевался сам, Егорка гонял по коридору луноход.

    — Так, так, — открылась первая дверь, в аккурат против вешалки, — нарушаем покой жильцов транспортными средствами?

    Выглянувший из двери мужчина был стар, помят, одет в застиранную и заношенную тельняшку без рукавов, ситцевые трусы синего цвета, бос и пах не то, чтобы плохо, но явно спиртным.

    — Дядя Петя! А у меня луноход!
    — Ого, — сказал дядя Петя, уставившись на Славу, — военные в городе! Тащ адмирал, какими судьбами в нашу гавань? На постой или так — абордажная операция?
    — Петрович! — вроде как строго, но подозрительно ласково прикрикнула Маша.
    — Я капитан-лейтенант, — поправил Петровича Слава, — в гости зашёл.
    — Надо же, — подбоченился Петрович, — экий гусь, а всего лишь капитан-лейтенант!
    — Петрович! — и Маша пнула дверь ногой, не сильно, но настойчиво. — А ну-ка прекрати мне!
    — Тоже мне, командирша нашлась! — фыркнул Петрович, но дверь закрыл.
    — Он хороший, правда, — шепнула Маша на ухо Славе, — ты не обижайся. Он выпивает, но порядочный и помогает нам всё время. Одинокий — скучно ему, вот он и цепляется к тебе, ты не обижайся, ладно?

    Славе было так приятно от этого шёпота в ухо и от того, что он чувствовал движение Машиных губ так близко, что, пожалуй, Петрович стал ему даже несколько приятен.

    — А я и не думал, — Слава тоже зашептал Маше на ухо, — тоже мне, обидчик нашёлся!

    — Ну вот и хорошо! Так, руки мыть и в комнату — мне на кухне не мешать!

    Интересно, отчего она покраснела, подумал Слава, неужели…

    Комнатушка была и вовсе крохотной: справа от двери стоял шкаф до потолка, потом диван, напротив и наискосок от него, ближе к окну — стол с зеркалом, за столом упиралась в подоконник тумбочка с радиолой, над тумбочкой висела книжная полка, а напротив и от дивана до стены — уголок Егорки, судя по игрушкам, вроде как сложенным в кучки различного объёма.

    — Поможешь мне, Слава?
    — О чём речь, Егорка! А что делать будем?
    — Испытывать луноход! Бери вон те книжки, бери-бери, те мама разрешает, а я вот тут кубиков… наберу и пойдём препятствия строить!

    Луноход справлялся отлично — ездил по горам из книг, двигал кубики и маневрировал по лабиринтам из пирамидок и солдатиков. Из кухни скоро вкусно запахло котлетами и Слава, ползая по полу начал мысленно уговаривать живот не бурчать и не выдавать его сегодняшнее меню — кофе на завтрак и кофе с сигаретой на обед. — Мужчины, — крикнула Маша с кухни, — пять минут до ужина! Наводим порядок и снова моем руки!

    — А строго тут у вас, да? — спросил Слава у Егорки.

    Егорка пожал плечами — строгой мама не была, а к порядку он давно уже привык и не находил в этом ничего особенного. Мама никогда не говорила ему, что ей тяжело с ним одной, но вот подруги её любили по-вставлять эти посылы в свои воспитательные беседы с ним. Пока мама не слышала.

    — Петрович, — крикнула Маша, когда все уселись за стол, — иди покормлю! Что ты там бурчишь, я не слышу?

    Скрипнула дверь.

    — Говорю, корсара своего корми, я сыт!
    — Петрович! Иди, говорю, по-хорошему! Только штаны надень!
    — Марья! А может, мне ещё и руки помыть скажешь, а? Нос, может, мне посморкаешь, а то я же, что, знаю разве порядки какие…

    Егорка хихикал, Маша закатывала глаза, а Слава думал: взять ему три котлеты или ограничиться двумя и доесть с хлебом, чтоб не показаться обжорой. Есть-то хотелось. Хорошо ещё, что без Петровича не начинали и было время подумать.

    Петрович мало того, что помыл руки, так ещё при-гладил волосы во что-то типа причёски и облился оде-колоном. Тельняшка была торжественно заправлена в тренировочные брюки (все в заплатках, как звёздное небо).

    «Куда он сядет?» — подумал Слава.

    — Да у вас тут и сесть негде, — оглядел крохотную кухоньку Петрович, — на вот, положи мне, я у себя поем. Зря только штаны надевал. Куда ты мне столько пюре валишь? Я столько за неделю не съем, мы же алкоголики, знаешь, едим как воробушки. О, каклеты! Широко живёте в наше непростое время!
    — Так это Слава фарша вон сколько накупил! — Ясно. Клинья фаршем решил подбивать!
    — Иди, Петрович. Принесёшь тарелку потом — помою.
    — Без тебя я тарелку не помою, можно подумать! Может, и штаны ещё мне заштопаешь вон, а то в люди выйти совестно?
    — А то тебе их добрая фея до того штопала, а не я! — Сварливая ты баба, Машка, как есть мегера. Смотри, флибустьер, согнёт тебя в бараний рог! — Петрович!
    — Я уж семьдесят лет скоро, как Петрович. Ладно пошёл, а то остынет. Приятного вам аппетита, товарищи господа!
    — Такой языкастый он, да? — спросил Слава, когда за Петровичем хлопнула дверь.
    — Не то слово! Это я ещё отучила его выражаться при Егорке! Он хороший, правда, жена у него умерла года три назад, вот он, с того времени совсем и сдал. А так он, знаешь, воевал тут где-то, у него наград всяких — пиджака под ними не видно. Потом метро строил. Обе комнаты остальные — их с женой, та, что посередине, так и стоит закрытая. Пусти, говорю ему, жильцов, деньги хоть будут, что там твоя пенсия? Не хочет. Егорка — локти! А так он и с Егоркой сидит, когда надо, и телевизор мы у него смотрим, и помогает, что тут починить или порядок навести. Пьет только много, но домой никого не водит. Жалко его, а не слушается — кол на голове теши. Егорка, не жди — котлета сама себя не съест. Слава — ещё подложить?
    — Ой нет, Маша, так вкусно, что съел бы и ещё, но боюсь лопнуть! Спасибо. Ты сама-то и не ела почти ничего! — Да я устала что-то, да и напробовалась, пока готовила. Я чаем потом с пряниками. Посуду в ванную,
    будьте добры.
    — А чего в ванную? Вон же умывальник у вас.
    — Слушай, течёт внизу там, как Ниагара, Петрович говорит, что не барское это дело — умывальники чинить, и вообще он электрик, а сантехника никак дозваться не можем.
    — Ну-ка я посмотрю. Я инженер же, как ни крути! Фонарик есть?

    Поковырявшись под раковиной минут пять, открыв и снова закрыв воду, Слава вынес вердикт:

    — Десять минут работы, но прокладки нужны. Я бы завтра мог сделать. Какие у нас планы на эту замечательную субботу?
    — Кино! — поднял руку Егорка. — Музей! — подняла руку Маша.
    — Мама, — не согласился Егорка, — я маленький, меня слушаться надо!
    — А я — женщина, как ни крути, но мне уступать нужно!
    — Ну это не честно!
    — А что вы кипятитесь-то оба? С утра зайду — по-чиню кран, потом в кино, а оттуда уж в музей, что за проблемы-то?
    — Ну… как-то, может, неудобно…
    — Маша, а как мне было неудобно с тобой вчера знакомиться, ты бы знала! Теперь твоя очередь, потерпи уж. — Хорошо! — вскочил Егорка, — Мама, а спать не пора ещё? А когда будет пора? А это скоро? Ну тогда
    я с луноходом играть!

    Слава помог Маше помыть посуду, они поговорили о том о сём, и он чувствовал, что пора уже идти, хотя страх как не хотелось. Но (и он этому даже уди-вился) и ничего более того, чтоб смотреть, говорить и слушать он более и не хотел. Нет, ну как, хотел, но не прямо уж чтобы невтерпёж. Так уютно было и спокойно, что уже и хорошо. «Уместно ли поцеловать её в щёку на прощание? — думал Слава, раскланиваясь до завтрашнего дня. — Нет, наверное, совсем рано ещё, надо подождать пока придёт время, но, чёрт, оно же ни разу ко мне не приходило, оно же только уходит. А, руку! Можно же просто поцеловать руку. И надо спросить, что это у неё за духи, но не сейчас, а потом, как-нибудь невзначай…»



    ***
    Уйти сразу Слава опять не смог, хотя из парадной вышел решительно, что вполне логично — раньше усну (думал Слава) раньше наступит завтра, а ни о чём другом думать уже и не хотелось. Но в арке опять закурил: теперь-то он точно знал, где их окно, и вот оно горит полным светом, а вот, позже, когда сигарета давно уже закончилась — вполсилы. Маша, видимо, выключила свет и зажгла на-стольную лампу. Читает? Просто сидит и думает о чём-то? А может, обо мне? Ну не спит же точно. А что она читает, если читает? Уместно ли будет предложить ей своего Конецкого или Ремарка? А если не читает, а думает, то о чём? Я не слишком тороплю события? Да нет же — я их вообще не тороплю, хотя несколько дней до конца отпуска можно было бы и поторопить, а то что потом? Зря не попробовал поцеловать — ну что такого в этом безвинном поцелуе в щёчку? Ничего, вот поэтому, видимо, и хорошо, что не по-лез, а то было бы… Так, стоп, я влюблён? Определённо. Как это произошло так быстро и почему? И что теперь с этим делать? Да, ладно, можно выкурить ещё одну сигарету и сойтись на мысли, что утро вечера мудренее, но мудрости как раз и не хочется, а чего хочется? Обнять, прижаться и целовать — определённо да. Везти с собой на Север? Из Ленинграда? Поедет ли? Нет, поднимет, наверняка, на смех, и как это, два дня знакомы всего, что за ребячество?

    И полусвет погас в окне: всё — легла спать и стоять тут нечего. Слава бросил сигарету и ушёл. Уходя, не обернулся. А если бы обернулся, то увидел бы, что Маша, отодвинув занавеску, выглядывает и видит его, уходящего. И увидев это, он не сутулился бы, а, расправив плечи, шёл бы, как настоящий морской офицер, но — он и так настоящий морской офицер. Подумаешь — плечи, как будто это что-то изменило бы в дальнейшем развитии событий. А, может, и изменило бы — кто сейчас разберёт?



    ***
    Маша уснула не сразу и, скорее всего, из-за того, что, выглянув в окно (она и сама не понимала зачем — ну не думала же она, что он там стоит), увидела Славу. И увидев, удивилась, но не только удивилась, а ещё и обрадовалась, хотя сама точно и не поняла чему. Слава ей определённо понравился, но никакого огня в груди и слабости в ногах (как было в первый раз, с отцом Егорки) она не чувствовала, а что чувствовала и понять пока не могла. Да нет, наверное, могла, но не примеряла всё это на себя — вся её жизнь сейчас (и давно уже) была сосредоточена на Егорке, на том, что и её вина была в том, что с отцом его у них не сложилось и он давно уже не давал о себе знать, а Егорку это не то, что всегда, но мучило, и она это видела и старалась, старалась, старалась за двоих, а на себя времени и сил уже не оставалось. Правильно это? Ну нет, но порассуждать с подругами об этом она ещё могла, но делать так не хо-тела, хотя всем говорила, что хочет, но не может— нет сил. На самом деле, силы были, а вот желаний— нет. Она была довольно красива, хотя это мало волновало её, как и всех красивых людей в принципе. Знаки внимания, ухаживания и попытки сблизиться с ней, скорее, раздражали её — больше всего своей банальностью, неумелостью и неказистостью. А тут — Слава. И ведь не делал ничего особенного — просто вошёл в их жизнь так, как будто тут и есть его место. Не спрашивал (хотя вид-то делал), не ходил окружными путями и не робел, а просто взял и встал вот тут вот, рядом. Откуда он? Кто он? Что дальше? Чёрт, а ведь уже за полночь, а завтра рано вставать — Егорка в садик вставал когда как, а на выходных — как будильник: семь ноль-ноль и вот он, тормошит уже и желает доброго утра. А как уснуть-то? А почему не уснуть-то? Что это так волнует? Да нет, не могла же я влюбиться вот так вот, с ходу и даже хоть бы и в морского офицера. Не могла и всё тут…

    — Мама! Мама-а-а! Ну сколько мы будем спать? Ну когда вставать уже?

    «Если не открывать глаза, то, может, даст поспать ещё минуток десять…»

    — Мама, ну я же вижу, что у тебя глаз дёргается, ну ты не спишь же уже! День уже, вставай! И я есть хочу!

    «И козырь под конец выложил» — Маша вздохнула и открыла глаза.

    По оттенку серого за окном было видно, что никакой ещё не день, а самое что ни на есть раннее утро. Солнце-то во двор не заглядывало к ним почти никогда и только по цвету маленького клочка неба в верхнем левом углу окна (если смотреть лёжа в постели) можно было научиться определять время суток и погоду.

    — Я к дяде Пете уже ходил, но у него только кильки в томате! — Егорка улыбался, рад был, что разбудил маму. — Да и Слава же скоро придёт!

    Часы на стене показывали семь двадцать.

    — Да не скоро ещё, на девять же договаривались. Пришёл Слава ровно без одной минуты девять. Пахло
    от него морозом.
    — Там зима началась? — понюхал рукав его шинели Егорка.
    — Ну почти, немного подмораживает и ветер холодный, а вот снега нет.
    — Ты пахнешь, как Дед Мороз. Я думаю, что дед Мороз вот так должен пахнуть.
    — Ты меня раскрыл, Егорка! Я — он и есть! Но, пока нет Нового года, притворяюсь моряком!
    — Смешно, у тебя даже бороды нет, какой из тебя Дед Мороз?
    — Безбородый, значит!
    — Завтракать будешь? — Маша взяла у Славы шапку и перчатки.
    — Нет, давай кран сначала, а потом уже посмотрим, что по времени будет выходить.

    На кухне Слава снял тужурку и на секунду задумался.

    — Я что-то не подумал с собой переодеться взять. А полуголым как-то неудобно.

    Маша посмотрела на выглаженную кремовую ру-башку и подумала, что полуголым было бы и неплохо, но вслух говорить этого не стала, хотя почувствовала, что немного краснеет.

    — Петрович! — крикнула она в коридор, — а дай Славе майку какую почище, будь так любезен!
    — А может на него комнату свою сразу переписать, чо так издалека начинать-то? — Петрович пришаркал на кухню, но майку принёс: когда-то ярко-синюю и с эмблемой олимпиады восьмидесятого года, а теперь застиранную почти до белизны.
    — Да он нам кран чинить будет на кухне, что ты бубнишь опять!
    — Кран на кухне? Ну ты погляди, каков жук! Всё, Машка, считай хана тебе, знаю я эти приёмчики!
    — Петрович!
    — Петровичай, не петровичай, а пропала ты девка, как пить дать! Потом, посмотришь, в кино тебя поведёт, да в ресторацию какую, а потом уже и целоваться поле-зет и всё, считай, как муха в паутине ты — сколько не рыпайся, а свободы больше не видать!

    Слава прыснул смехом из-под раковины.

    — О! — Петрович поднял палец вверх, — Петрович прав! Слушайся Петровича!

    Маша села на табуретку и подумала: а какого, собственно, чёрта?

    — А на кой она мне, та свобода? Может, и надоела уже хуже горькой редьки.
    — Дык я разве же против? Я же о том, что приличные ведь люди ходили, а тут этот… гусар. Погубит тебя, Машка, попомнишь мои слова!
    — Так, так, так! А вот с этого места поподробнее, я попросил бы, — Слава выглянул из-под раковины, — что за люди, насколько приличные и в каком количестве?
    — Да, — поддержала его Маша, — мне тоже было бы ужасно интересно это послушать!
    — Ой, вот набросились на больного старика! Ну приврал немного, для яркости, чего смотрите, как сычи на болото?
    — Да ты, Петрович, врёшь как сивый мерин!
    — Я пью как сивый мерин, а вру иногда, чтоб жизнь вам малиной не казалась. И вообще, Машка, иди вон с Егором «Утреннюю почту» смотреть, мы тут без твоих женских чар с краном справимся.
    — Славон, — заглянул Петрович под раковину, когда Маша, хлопнув его полотенцем по спине, вышла, — писят грамм будешь?
    — Петрович, ну ты что! Мне же ещё гражданских в кино вести и в музей!
    — Тогда я сам, если ты не против.
    — А открой-ка кран мне заодно. Нет, подкапывает ещё — закрывай взад!
    — Ты, Славон, на меня не обижайся, — Петрович чем-то позвякивал, а потом булькал и крякал наверху, — я против тебя лично ничего не имею. Парень ты, вроде как, ничего. И Машке мужик нужен, это и сове понятно, но вот после того своего, отца Егорова, как она убивалась тут, ты себе не представляешь. Как тень ходила, потом выкарабкалась кое-как, недавно вот совсем, а тот, как разошлись — ни слуху тебе, ни духу, ни алиментов. Козёл, короче. Ты, Славон, не козёл же? Ну я вижу, что не козёл, но Машку ты не обижай мне. Я, Славон тут-то тебе не опасен, но если что, то на том свете найду тебя, и спуску не дам, и черти тебя не спасут. Я в морской пехоте всю войну от сих до сих! Сорок пять минут в заливе плавал в декабре, как с катера смыло, все думали сдохну, а я вон тебе — живее некоторых живых. А так ты решительнее с ней, она баба хорошая, но малахольная мальца, так что ты, со всем пролетарским напором, — раз её и на матрас! — О чём вы тут? — вернулась Маша, — Эй, вы что, пьёте, что ли?
    — Я — нет! — крикнул из-под раковины Слава.
    — А я у тебя разрешения забыл спросить! Понял, Славон, как надо-то?
    — Да понял, понял! Открывай кран!

    Слава вылез наружу.

    — Всё стало лучше, чем было! Пользуйтесь, на здоровье!
    — Ну я пошёл тогда, раз мужская сила тут теперь за ненадобностью. — Петрович вышел.
    — Так о чём вы тут, если не секрет? — спросила Маша, подавая Славе полотенце.
    — Да какие секреты? Учил меня Петрович как охмурить тебе половчее.
    — А оно тебе надо?
    — Маша, ну очевидно же, что надо. — Ладно. Ну и как? Научил?
    — Ага, теперь точно не уйдёшь из этих лапищ, Мария! — Это мы ещё посмотрим. Вячеслав, а ты, прости
    меня, но понимаешь же, что у меня ребёнок?
    — Да ладно? А где ты его прятала всё это время? — Да ну тебя!
    — Маша, собирайтесь — у нас сеанс через час. — А билеты возьмём?
    — Я взял уже, Маша, ну что за приличные люди до этого за тобой ухаживали, я не понимаю? И где ты взяла их в культурной столице?
    — Котлеты в холодильнике, поешь, пока мы собираемся. Ухажёр.



    ***
    На улице и правда подморозило. Снега не было, но ощущение было такое, что он вот-вот пойдёт — им почти что пахло в воздухе. И высушенный морозом город был не мокрый, что уже хорошо, и ветер, дувший с залива (это им сказал Слава) был холодным и свежим — люди кутались от него в шарфы и натягивали шапки поглубже, побыстрее стараясь заскочить на станцию метро или в магазин.

    День прошёл замечательно, и было непонятно, как он мог так быстро кончиться. Сначала в кино, на мультфильмах, а потом в музее всем троим было весело и уютно, Слава много шутил, Маша много смеялась, а в музее Слава так и вовсе поразил её своими знаниями о художниках и обстоятельствах сюжетов картин. Вечером, в кафе, все с аппетитом ели (до этого перекусывали на ходу пирожками) и Егорке взяли вот такенное мороженое. Там же, в кафе, Маша со Славой заметно погрустнели, но когда Егорка спрашивал их, чего они такие кислые, сказать ничего не могли, а только отнекивались и натянуто улыбались, и Егорка удивлялся, но потом уже, когда вырос и вспоминал эти дни, понимал, что они уже тогда жутко не хотели расставаться, что удивительно — ведь пару дней всего, как знакомы.

    — Зайдёшь? — спросила Маша, когда Слава провожал их домой.
    — Хотелось бы, да. Чаю, например, попить.
    — Мы же только что в кафе пили, — удивился Егорка, — и что вы находите в этом чае такого?

    Почти стемнело, уже зажглись фонари. Снег, которого ждали весь день, наконец, начал робко сыпать с неба и украшать город торжественным белым. Егорка милостиво разрешил Славе читать ему сказки, пока мама готовит чай и сама готовится к этому самому чаю. Чего там готовиться, Егорка не знал да и не думал об этом, но Слава ему уже определённо нравился, и он сам бы готов был попросить и попробовать как это — засыпать под голос не мамин, а другого человека, статус которого был ему не понятен. Но что хорошо в детстве, так это то, что слово «статус» вовсе неизвестно, а решение принимается на другом уровне, не таком расчётливом, но более честном — приятен тебе человек или нет.

    Уснул Егорка быстро, и они потом закрыли на кухне дверь, чтоб не мешать ему спать разговорами, и говорили, наконец, долго и ни о чём, но настолько естественно, что Слава, как-то невзначай оказался рядом, а не напротив и даже осмелился касаться Машиной руки и строить какие-то планы вслух. Он рассказывал ей, где живёт и как у них там вообще всё устроено, — практически без цивилизации, но, зато с особыми, крепкими отношениями между людьми, с безграничным доверием и таким уровнем взаимопомощи, о котором здесь, в больших городах давно уже позабыли и не то, что позабыли, а даже и мечтать уже не умели. Маша, неожиданно для себя, живо втянулась в этот разговор и даже примеряла ситуацию на себя и Егорку, хотя зачем она это делала, было решительно непонятно — ну не звал же её Слава с собой. Или уже звал? Вот поди тут разберись, а, если и позвал бы, вот прямо сейчас, касаясь её колена своим, как бы случайно, что она ответила бы? Согласилась бы или нет? Как принять решение в такой ситуации? Как будто хуже уже быть всё равно не может или, а вдруг станет так хорошо, что и не снилось? Здесь всё таки, жизнь как-то да наладилась, есть работа, есть привычный уклад и нет, не перспективы, конечно, а ка-кое-то понимание того, что будет дальше: не очень на-долго, но на несколько лет вперёд так точно. Могло бы быть лучше? Да уж точно, но. Могло же ведь быть и хуже, а вот не стало. Стабильность — штука затягивающая, особенно если тебе уже совсем не двадцать лет и ребёнок. А ещё это его колено и ладонь, периодически трогающая её руку — отчего вот это так волнует?

    — Извините, — нарочито вежливо прервал их Петрович, заходя на кухню, — что мешаю вам ебаться, но мне нужно снотворное, а то никак не уснуть.
    — Петрович! — Маша от возмущения даже бросила в него чайной ложечкой. — Ну как не стыдно?
    — Мне-то? — искренне удивился Петрович. — А ни-как вообще.
    — Мы тут чай пьём и разговариваем, а не то, что ты себе думаешь! — вступил Слава.
    — Да? Ну и дураки. Эх, да я бы на вашем месте всю мебель тут уже переломал! Ничего вы, молодёжь, в жизни не смыслите! Пока вы тут чаи распиваете — жизнь-то, как сквозняк, мимо вас пролетает, очнётесь потом, а поздно, да назад не вернуть! Машка, где мерзавчик-то мой? Опять спрятала?
    — В той вон тумбочке стоит. Не трогала я его.
    — Славон, — Петрович наклонился к Славе и вроде как зашептал, — я ключ от средней комнаты на косяк сверху положил. Если что, там и диван имеется, и одеяло, или как там у вас сейчас это происходит? Мы-то и на газетах могли, а вы сейчас что — изнежены цивилизацией, хрен вас поймёшь. Только это, Славон, сильно там не пыхтите, я человек пожилой и даже после мерзавчика сплю чутко!

    Маша густо краснела и прятала глаза. Слава тоже краснел, но что делать-то: он же тут мужик, ему и выкручиваться.

    — Петрович, ты иди, мы тут разберёмся, ладно?
    — Ладно, — Петрович вышел, закрыл за собой дверь, но снова открыл, — пожалуйста, если что!

    Дальше разговор уже не клеился: как будто на кухню завели слона и, хотя разговоры шли совсем не о нём, но не замечать его было уже невозможно. И прервали их на разговоре о богатстве тех краёв, где Слава служил, грибами и ягодами, и продолжили было они говорить о них же, но Слава думал, что, ну, может, и попробовать, ну а вдруг и это же очевидно, что он не просто так, на раз, а с серьёзными намерениями, ну, а если не выйдет, то тогда всё — кранты и полный провал, и лучше да, прямо сейчас уйти, потом уже как будет, так и будет, в любом случае, разовое удовольствие — это не то, чего ему сейчас хотелось больше всего. Хотелось, да, но спугнуть было страшнее. А Маша так и вовсе запаниковала, хотя вида и не показывала: вот что ей делать, если он начнёт вот это вот самое? Только бы не начал!

    А Слава и не начал. Скомкав разговор до, вроде как, логичного завершения, посмотрел на часы и засобирался. Хотя так хорошо, что и не уходил бы, но пора уже и честь знать. Спасибо тебе, Слава, подумала Маша, и сразу как-то отлегло, хотя вот эти вот его руки и коленка, и как он смотрел — нет, не устояла бы, а потом корила бы себя и жалела. Ну неизвестно, конечно, но — наверняка.

    Одевшись и немного помявшись у двери, Слава спросил:

    — Ну так я приду завтра?
    — Странный вопрос, а как ты собираешься ухаживать за мной не приходя?
    — Об этом, пока, лучше не думать! Будет время, подумаем и об этом.

    Слава аккуратно, будто драгоценную вазу, взял Машу за плечи и поцеловал в щёку, а потом, сразу же в шею и вдохнул её запах.
    И вот что мне делать, — подумала Маша, — ну почему не в губы? Вот как мне ему ответить? И, не придумав ничего лучше, провела ему ладошкой по груди, а потом долго ещё стояла в прихожей и думала, а как надо было: так, как она сделала или по-другому, так, как хотелось?

    Маша убралась на кухне, долго умывалась и, ложась в постель, выглянула в окно, ничего, собственно, в нём не ожидая увидеть. Но Слава стоял в арке и, заметив её, помахал рукой. Как-то по-детски, но, с другой стороны, а что ему ещё было делать — и Маша послала в ответ воздушный поцелуй, тут же задёрнув шторы и потом, лёжа в кровати, всё думала: стоит он ещё или ушёл и как бы посмотреть так, чтоб он не заметил. И почему он ушёл? И зачем я ему поцелуй послала, а не позвала назад? Глупо всё выходит или не глупо? На этом она и уснула.



    ***
    Остальные дни до конца отпуска пролетели, как книжные страницы, сдуваемые ветром: первая ещё видна, а остальных не угадать сколько: то ли две, то ли восемь. В воскресенье сначала решили было никуда не идти и играли в лото, но потом Маша спохватилась и выгнала Славу с Егоркой из дома для того, чтобы сделать уборку и постирать. Они погуляли там и сям, похлюпали первым жидким снегом под ногами, зашли в магазин и через пару часов вернулись домой. Маша уже полоскала бельё.

    — Мы есть хотим, — с порога заявил Егорка.
    — Ты оставь бельё, я потом выжму, — добавил Слава. Неспешно поужинали и Егорка убежал к Петровичу посмотреть телевизор, пока взрослые будут возиться с бельём — делать ему там нечего, а наблюдать за всем этим не больно то и интересно. Слава работал со знанием дела — отжимал быстро, ловко перекидывая на предплечье отжатые части простыней и штор. Заметив,
    что Маша за ним наблюдает, подмигнул:
    — А ещё я и на машинке вышивать умею! — Вот уж не думала, что ты и в стирке спец.
    — А как ты думала, я живу? Приходящая прачка мне бельё стирает? Сам, всё сам — и не хотел, да научился!
    — А я как-то и не подумала, как ты живёшь… А как ты живёшь, Слава?
    — Нормально живу. В общежитии офицерского состава — я же холостяк, и квартиры мне не положено. Весело, в общем.
    Слава неожиданно выпрямился и опустил руки. С полуотжатой наволочки на пол потекла тонкая струйка воды.
    — Теперь-то не весело будет, Маша. Что-то сейчас вот только дошло.
    И он посмотрел на неё, и она подумала, что нужно его как-то подбодрить, что ли, поддержать, но как — не понимала и, мало того, что не понимала, но неожиданно и сама почувствовала укол тоски, которой ещё не было и быть не могло, но которая напомнила, — здесь, мол, я, всё нормально Маша, просто жду и слёзы, которых ещё не было тоже, но вот они точно зарождались сейчас где-то внутри.
    — А я ведь влюбилась, Слава… — сказала Маша и испугавшись, что сказала это вслух, ойкнула и сделала шаг назад.

    Слава застыл и даже открыл рот, а потом взял Машу за руку, притянул к себе, бросил мокрую наволочку на пол и, обняв, поцеловал. Халат на спине сразу намок от его руки. Ну и ладно, думала Маша, зато можно будет потом сказать, что дрожала я именно от этого и наволочка упала прямо на ноги и, боже, у меня полные тапки воды! Кому сказать? Но Маша боялась упустить эту мысль и держалась за неё, чтоб совсем не поплыть, а целовался он хорошо….Ну было хорошо и наверняка же от этого.

    Губы её были мягкими и тёплыми, и Слава целовал их и целовал — сначала осторожно, а потом, когда она начала отвечать ему, увлёкся и даже, сразу не поняв, один раз её слегка укусил.

    — А ты чего тогда застыл в ванной? — спросила Маша ночью, лёжа в средней комнате на Славиной груди.
    — Когда?
    — Ну… когда я сказала это… — Что это?
    — Что люблю тебя.
    — Слушай, растерялся. Так неудобно стало, я же мужик, вроде как, первый должен сказать и планировал, да, а тут… так неожиданно… А потом как-то повода не было, ну знаешь, вот мы целуемся и так не хочется останавливаться и словами всё это пугать, а потом затмение какое-то, и уже ужинаем сидим, и как вот — ты говоришь, Слава, передай соль, а я говорю, держи Маша, я тебя люблю? И, кроме того, время-то упущено, надо же как-то всё это построить так, чтобы торжественно, что ли, или, не знаю, запомнилось потом тебе, понимаешь?
    — Понимаю. А ты любишь меня? — Да.
    — Ну скажи просто так, а потом, как случай подвернётся, скажешь торжественно.
    — Я люблю тебя, Маша.
    — Жаль, что тебе надо уезжать, Слава. Я так не хочу. — Я писать тебе буду, и ты мне пиши, а потом я прилечу к Новому году на пару дней, договорюсь там и по-том опять будем писать, у меня выход в море после будет, месяца на три — вот тут ты должна будешь перетерпеть, а потом снова отпуск, мы поженимся, и вы со мной поедете. Поедете же?
    — Погодите, Вячеслав, — Маша привстала на локте и посмотрела на него сверху вниз, — так вы меня сейчас замуж позвали? В такой вот мало торжественной обстановке? Без коленей и цветов?
    — На колени-то я могу встать, — Слава дёрнулся было, но Маша его не пустила, — с цветами-то вот, конечно, загвоздка. Пойдёшь за меня замуж? А цветы я по-том донесу, ты не беспокойся…
    — Да, именно о цветах я больше всего и беспокоюсь. Как вы проницательны, Вячеслав, просто спасу от вас нет!
    — Так пойдёшь?

    Маша вздохнула и легла обратно.

    — Не знаю, я девушка порядочная, должна же поду-мать.
    — Логично.

    Помолчали пару минут. На стене тикали часы, и где-то вдалеке были слышны гудки машин. Оба смотрели в окно, которое было чернее стен и их отражения, призрачные и с размытыми контурами, лежали там и смотрели на них в ответ.

    — Ну как, подумала? — Подумала.
    — И каким будет твой положительный ответ? — Положительным.
    — В смысле, да?
    — А это для тебя положительный ответ? — Да.
    — Точно?
    — Точнее не бывает. А что за вопросы?
    — Слава, ну мало ли, может, ты из приличия предлагаешь, знаешь, а сам не дышишь, и отказа моего ждёшь, и думаешь: хоть бы, хоть бы сказала «нет».
    — Повезло тебе, Маша, что я обижаться не умею. Везучая ты.
    — А так бы что?
    — Обиделся бы. Что.
    — И замуж бы не стал больше звать? — Стал бы. Но обиженно.
    — Я как-то без боя сдаюсь, вроде бы? Нет? Я не должна поломаться как-то или что там ещё принято в таких случаях?
    — Не-е-ет, что ты. Это — пережитки прошлого.
    — Ну тогда я согласна. А мы сможем? Я в том смысле… Как ты думаешь, у нас получится?
    — Конечно, Маша, получится. Ты в надёжных руках и никуда из них не денешься!
    — Убери руку с моей задницы. — В смысле?
    — В смысле щекотно, я сейчас смеяться начну и Петровича разбудим.
    — Ага, — сказал Петрович из-за стенки, — именно смехом-то вы меня и разбудите!

    Ушёл Слава под утро, к открытию метро, когда Маша засобиралась к Егорке — им не хотелось явно показывать, что Слава ночевал тут. Правда далеко он не ушёл и через час вернулся (для Егорки просто пришёл), чтоб проводить их в садик и на работу. Остальные дни были ли, не были, но промелькнули, как один миг, и в первый раз они расстались надолго.



    ***
    — …и вот я думаю: раз на «Лебедином озере» она явно засыпает, хоть спички в глаза ей вставь, а то перед людьми неудобно, а если и не спит, то с таким видом сидит, ну только что семечки не щёлкает, — то опера, очевидно, не вариант. А свожу-ка я её на спектакль. Смотрю, значит, афиши и — опа, в Малом драматическом дают «Пиковую даму»! Ха, думаю, ну Пушкин, ну сукин ты сын, — опять приходишь на помощь жаждущим женских ласк особям, типа нас с тобой! Беру билеты — идём. Там я монокль ей, программку, все дела, в антракте — буфет, эклеры, ей — шампанского, себе — «араратика». Вот он, горжусь собой, каков я прынц прямо, — женщине перед спариванием культурный уровень поднимаю, предварительно ласкаю её балетом и классикой, а не тупо по ресторанам! И вот. Дело за середину, смотрю: как-то нервничает она, елозит по креслу. Что, шепчу, мон амур, вас так тревожит, смею ли я спросить? А она мне: больно уж за Германна волнуюсь, повезёт ли ему? В смысле, говорю, как это? Я, понимаешь, что думаю за тонкие материи такие, как это … ну… не может же она не знать вот этой вот истории? Ну кто не знает, чем там всё закончилось? Ну серьёзно? Белого медведя на полюсе спроси — и тот ответит, чем всё кончится! А она, говорит, да как же вам не интересно, чем там всё кончится! Экий вы, добавляет, бесчувственный человек! И тут я, Слава, понимаю, что вот и сиськи у неё с мою голову размером каждая, и вот бёдра там, и глаза с вот такими ресницами, и ланиты, и коса до жопы, и чем там они ещё нас привлекают, а всё тает в моих глазах и какой-то дымкой отчаяния покрывается! Ну вот как её это… того? А? А поговорить потом? Или что, бежать сразу после спаривания? Аллё, Славик, да ты слушаешь ли меня?

    Недавно проехали Свирь, и за окном мелькала уже Карелия. Поезд шёл быстро и чем дальше уходил от Ленинграда, тем больше снега было за окном. Деревьев уже не было так жалко — они стояли не голые, унылые и застывшие от холода, беспомощные и никому не нужные, а, как степенные матроны, укутавшиеся в толстые снежные шали, просто отдыхали до весны. В купе они были вдвоём и млели от жары, глядя на царство зимы и не видя, а только чувствуя холод. И чем было ещё заниматься, как не рассказывать? Но Слава сидел напротив Миши, смотрел в окно на мелькающие километры, и чем дальше, тем больше тух.

    — Чайку, молодые люди? — в купе заглянула проводница. — Или, может, покрепче чего?

    Вагон ехал полупустой, и проводница откровенно скучала. Не сказать, что пожилая, но в годах и, видимо, давно в проводницах. Может (кто её знает), на что-то и рассчитывала, но Слава с Мишей — точно нет. Особенно Слава.

    — Спасибо, мадам, вы так любезны, что хочется по-просить у вас книгу для отзывов и похвалить вас в ней, непременно стихами!
    — Ой, ну вас! Вам лишь бы смущать бедную женщину! Так нести чай или как?
    — А несите! Гулять так гулять! Только вот эти вот стаканчики заберите сразу, благодарю! Слава, так что — слушаешь?
    — Слушаю, Миша, слушаю. Но не сказать, что вот прямо слышу, — Слава хмыкнул, вроде как засмеяться хотел, да не вышло.
    — А вот провожала тебя с ребёнком — это Маша твоя и есть?
    — Нет, это её двоюродная тётя из Саранска приехала, чтоб меня проводить! Миша, ну честное слово!
    — Да ты не возбуждайся, друг, я же так, для перевода разговора в нужное тебе русло. Связки леплю. Слушай, ну красивая, да. Плакала прямо, я видел, когда отъезжали. Любовь прямо у вас?
    — Жениться буду, Миша.
    — Жениться? Жениться — дело хорошее. А что? А чего бы и не жениться! Род надо же продолжать? Надо! Опять же в гнезде твоём уют кто тебе наведёт, если не жена? Опять я? Свидетелем-то меня хоть возьмёшь?
    — Да какая разница? Если хочешь…
    — Та-а-ак. Так, так, так, — Миша подсел к Славе и обнял его за плечи, — друг, не кисни! Я вот вижу прямо, как ты на глазах меньше становишься, дышишь… дышишь даже не так. Тоска?
    — Тоска, Мишка, она самая. Как пережить это? На-пьёмся?
    — Можем и напиться, но я, брат, вот что тебе скажу — потом ещё хуже будет. Тоска — дело тонкое, и подход к ней нужен соответствующий, аккуратный. Слушай сюда, дядя Миша тебя сейчас научит. Тоска, Слава, так просто не отступит, чем ты её не заливай. Вот тут вот (и Миша похлопал Славу по груди) жить теперь будет, так что выход у тебя один — привыкай. Вот здесь вот она у тебя рану сделает, на душе, прямо и в неё влезет и вот, когда влезет, сильно грызть перестанет и начнёт так только — зудеть, раздражать будет, но привыкнешь. Потом уж можно и напиваться, а до тех пор — терпи.
    — Тяжело, Миша, непривычно даже. И не первый раз влюбился ведь, а вот тяжело так ни разу и не было.
    — Ну чем тебе помочь, друг?
    — Ничем мне, друг, уже не помочь. Эх, когда вот, думал я раньше, любовь придёт, вот это вот «чего же боле», а тут пришло и, Миша, хоть волком вой!
    — А ты и повой, чего — Карелия же: где выть-то, как не тут? Смотри вон, смотри — два часа едем и лес один непролазный, а тут, на тебе, два домика стоят! Как они живут-то в них, Слава, ты думал когда-нибудь? У них что, хлеб на деревьях растёт и зубы никогда не болят? И ты думаешь, что они никогда не воют? Да ладно ещё тут, — тут хоть пахнет ещё цивилизацией, а у нас? А у нас-то как они живут и, главное, зачем? А ты говоришь — любовь! Да на фоне такой вечной безнадёги — что твоя любовь, как не комариный писк!
    — Ваш чай, молодые люди! — Быстро вы!
    — Стараемся! Сервис же!
    — Это был сарказм, женщина! Когда у нас там Петрозаводск, не подскажете?

    На вокзале в Петрозаводске Слава с Мишей побежали в буфет — еды с собой Мишина мама вручила полчемодана, но курицы и варёных яиц не хотелось, а хотелось чего-то для души, пива, что ли, или мороженого — поэтому решили сбегать и посмотреть что там к чему.

    — Не бузят? — спросила у проводницы её коллега по соседнему, плацкартному, вагону, очевидно любуясь двумя статными офицерами.
    — Что ты! Только чай дуют и умные беседы ведут! Даже не пристают.
    — А к кому им приставать-то?
    — Ой, да иди ты!
    — Да что ты, обиделась, что ли?
    — Да больно важная ты шишка, чтоб на тебя ещё и обижаться!
    — Ну так обиделась? — Да.
    — Ну прости, подруга, с языка сорвалось, уж больно ты важная стоишь, как хозяйка с Медной горы, а не проводница. Захотелось тебя к нам, простым смертным обратно вернуть.
    — Привет королевишнам! — мимо прошёл путейный рабочий с молотком. Рабочий был чёрный, как трубочист, дымил «беломориной» в углу рта, шёл вразвалочку, как матрос, и одновременно шаркал ногами, будто шёл на лыжах. — Хоть кто-то королевишнами ещё называет, да, подруга? Да не дуйся ты, прям обиделась она!
    — Да не дуюсь. Так, накатило. Что, хлопнем, как отъедем в царство вечной мерзлоты?
    — А то! Кто мы такие, чтоб традиции нарушать. У меня два армянина едут, всё на коньяк зовут, так я с ними и приду. О, глянь, твои офицерики обратно бегут, с мороженым. Детский сад, честное слово.

    — Слушай, а у вас было хоть? — Миша доел мороженое первым.
    — Что было?
    — Ну… ты понимаешь… это самое… — Это самое — что?
    — Ну вот это вот, то самое то!
    — Миша, я тут слёзы лью про свою любовь, а ты всё об одном!
    — Да как об одном-то? Я же и про любовь спросил и про свадьбу. Это так, ну просто…
    — Миша, ну вот всё у тебя к одному сводится! У нас всё не так, как у тебя, понимаешь?
    — Нет. Слушай, ну у тебя же нет никого ближе меня. До тошноты вот ты же мне близок, и живём мы вместе, и на лодке, и в общаге, в баню там ходим, из одной кастрюли едим, я для тебя что хошь вот — про всех своих рассказываю…
    — Она не такая, Миша!
    — А какая? Поперёк у неё? Или ты не проверял? Ну так и скажи, я же что — я же ничего, я вот тоже, знаешь, может, Машу себе такую ищу и каждая из моих может ей оказаться. Мы как сапёры с тобой — неизвестно на каком шаге подорвёмся, просто я более везучий… Ну или ты. Тут сразу и не поймёшь!
    — Да ну тебя.
    — Дурак, ещё ты забыл добавить. — Я этого не говорил.
    — Ну так было? — Отстань.
    — Не было, значит. Понятно.
    — Что тебе понятно, Миша? Такой ты знаток, по «было — не было» определяешь, можно подумать. Эксперт.
    — Да если бы, Слава, если бы. Может просто завидую тебе — не думал об этом?
     
    #7 Digital, 1 ноя 2018
    Последнее редактирование: 1 ноя 2018
  8. Digital

    Digital Абориген

    Регистрация:
    30 мар 2008
    Сообщения:
    3,457
    Пол:
    Мужской
    Регион:
    Москва
    Водит:
    Норд, норд и немного вест. Часть II

    Первой от Славы пришла телеграмма.

    — Пляши, Машка! — встретил их с Егоркой вечером Петрович.

    — А можно я? — спросил Егорка.
    — Можно и ты, а можете и вместе!
    — Петрович, отдай.

    — Ты меня глазами этими коровьими не бери — и не такие я видал. Давай, давай!


    Петрович помахал телеграммой, и Маша ловко выхватила её из его рук.

    — Так, значит, вы со стариками, да?

    Он что-то ещё говорил, но Маша не слушала — сняв шапку, села на подставку для обуви и раскрыла листок.

    «Письмо выслал тчк пока дойдёт зпт решил телеграммой тчк доехал хорошо зпт люблю зпт скучаю вскл»

    Егорка сидел на полу и стягивал бурки. Пальтишко, шапка, шарф и рукавички уже валялись на полу: раздевался Егорка уже сам, но до вешалки не доставал.

    — Что там, мама?

    — Слава пишет, что доехал хорошо.

    — А почему он нам пишет? Мы за него волнуемся?

    — Ну… мы же познакомились с ним и… ну… подружились…

    — Он папкой моим будет?

    — …

    — Ну я не против. Он мне понравился.

    — И мне, — добавил Петрович, — я тоже за.

    — Чтоб он был твоим папкой? — удивился Егорка, — Мама, ну что ты, плачешь, что ли?

    А Маша, всплакнув немного на вокзале (думала, что никто не видит), с тех пор держалась. Даже ночью, когда никто не видит и, вроде как, можно было бы (и хотелось), но вот чего реветь? Ну не на войну же проводила, правильно? Расстались, подумаешь. Не навсегда же. Вот если бы навсегда, то тогда можно было бы, а так реветь — только беду кликать. И привыкла уже, настроилась, а тут словно голос его услышала и не удержалась.

    — Всё хорошо, Егорка, — она обняла сына и уткнулась носом ему в шею, — всё хорошо, я так просто, устала, сейчас пройдёт.

    — Одно слово — бабы! — резюмировал Петрович и принялся развешивать Егоркины вещи.


    Первое письмо пришло вскоре за телеграммой. И, когда Маша распечатывала конверт, из него на пол выскользнуло фото. Егорка подхватил его и рассматривал, пока мама читала. На переднем плане были двое мужчин — Слава и ещё один, незнакомый, оба в белых рубашках с погонами (шестнадцать — сосчитал Егорка все звёздочки) стояли, обнявшись, и улыбались в камеру, а сзади, за ними кто-то дурачился и показывал язык, но был он не в фокусе и видно его было плохо.

    — А кто это со Славой? — спросил Егорка маму,


    Мама глянула мельком (ещё читала письмо):

    — Он пишет, что это его друг Миша. Они вместе служат и живут в одной комнате в общежитии — он у него и гостил, когда с нами познакомился. Ты смотри, а они похожи, да?


    Они и правда, можно было подумать, что братья: оба высокие, худощавые, с тёмными волосами, блестящими глазами да ещё и одинаковая форма — почти и не различить, если не знать одного из них поближе.

    В письме Слава писал, что ужасно скучает и как жаль, что у них нет телефона (на следующий день Маша уговорила Петровича, как ветерана, подать заявку на установку, и заявку приняли, но установили нескоро), так хочется голос её услышать, и кажется, что от этого стало бы легче, а ещё он собрал им посылку из своих запасов и на днях вышлет, и уже ждёт письма от Маши, а его всё нет и нет, но он понимает и не торопит, ясно же, что дела, заботы и жизнь вообще, и надо же отдыхать Маше, но, всё-таки, если она напишет, то будет просто замечательно, а ещё, если это возможно и удобно, может, у неё фото есть, а то он видел, что есть, и хотел было украсть, но потом стало неудобно, а просто попросить забыл, вернее, вспомнил, но было уже поздно. И ещё, конечно, он писал про любовь и про то, как всё-таки ему повезло, что они встретились.

    Ну вот чудной, подумала Маша, как бы я тебе написала, если я и адреса твоего не знаю? И села писать ответ. Первое письмо показалось ей скучным, и она его порвала. Во втором, перечитывая, нашла три грамматических ошибки, и одну удалось исправить незаметно, а две другие превратились в помарки, и пришлось всё переписывать, потом, пока переписывала, пришла в голову ещё одна мысль и в итоге ответ её, который она планировала отправить назавтра, растянулся на три дня. Как раз пришла посылка от Славы.


    Распечатывали все вместе: Маша, Егорка и Петрович, у которого был гвоздодёр, а потом он и остался — не чужой же.

    В посылке были: игрушка для Егорки (набор революционных матросов), стопка шоколадок, несколько банок икры, вяленая вобла (если сами не едите, то отдайте Петровичу, а, если едите, то поделитесь — инструктировала записка, вложенная в посылку), сгущёнка, ещё какие-то консервы и пакет конфет.

    — Всё ясно, — сказал Петрович, — подводник он у тебя.

    — Откуда тебе это ясно?

    — Ну сама на набор посмотри: или подводник, или на складе где приворовывает. Но рожа у него приличная, на крысу не похож. Значит, — подводник. Я тебе говорю.


    ***

    — Маша твоя? — Миша заглянул сверху вниз на фото, — дай погляжу.


    Слава сидел на кровати и читал письмо. Они только что пришли со службы, и Слава только разулся, снял шинель и расстегнул китель, и уселся читать— ждать больше не было сил. Миша же переоделся, сходил умыться и поставил греться суп на плиту.

    — Да она вообще красавица у тебя! — Миша рассматривал фото — Как тебе так подвезло-то? И эти (Миша показал грудь) такие ого!

    — Миша! Фу! Дай сюда фото! Одно у тебя на уме, пошляк!

    — Вот уж совсем и не одно, но и это — в том числе! А чего сразу пошляк-то, ну ты вот и внимания не обратил на это ни разу, да?

    — Ну при чём тут это?

    — А что тут причём? Характер у неё золотой? А ты его знаешь, характер тот? Сам-то втрескался за красоту, в том числе, и за сиськи, а пошляк — так Миша! Ну вы подумайте, какие мы все нежные тут, а? Суп-то будешь? Наливать на тебя?

    — Наливай, но лучше не на меня, а в тарелку. Что там у нас гороховый брикет опять?

    — А ты другого свари, раз тебе брикеты мои не нравятся! Я в него картошки даже накрошил — не суп, а наслаждение!

    Ели сначала молча.

    — Слушай, а пацан вот с ней — это сын её?

    — Ну а кто? Понятное дело, что сын.

    — И как ты к этому относишься?

    — К чему «к этому», Миша?

    — Ну что ребёнок у неё чужой?

    — Что значит «чужой»?

    — Ну то и значит, Слава, что не твой.

    — Подожди, я вот сейчас плохо тебя понимаю, а как я могу к нему относиться?

    — Слава, ты не заводись, я тебе сейчас объясню давай: ты можешь на него не обращать внимания, терпеть или, например, попробовать полюбить. Ты же сейчас по уши, это понятно. Но это же ребёнок, а не котёнок, ты же понимаешь, что он навсегда?

    — Нет, блядь, Миша, я в детдом его сдать планирую!

    — Но на вопрос-то ты мой не ответил, не думал об

    этом — признайся?


    Слава отложил ложку:

    — Не думал, да, но и думать не собирался. Он же её ребёнок — так? Так. А значит, если я её люблю, то и ребёнка её люблю, что тут думать? Да и парень он мировой — вот увидишь, вы с ним подружитесь!

    — Да мы-то подружимся, в этом я и не сомневаюсь. Я про тебя спрашивал, но теперь спокоен, вижу, что психуешь, значит неравнодушен.

    Миша отодвинул тарелку и встал.

    — Тарелки тебе мыть! Во-первых, я грел, а во-вторых, морской закон — кто последний, тот и папа!

    — Э, а доедать кто будет?

    — Дедушка Ленин в обществе чистых тарелок, а я — сыт!


    Миша взял с полки книгу и повалился на кровать.

    — Тем более, что ты вот с Машей теперь, тебе и посуду мыть в радость, а мне продолжать страдать от одиночества и ждать свою королевну неизвестно сколько! Пожалел бы меня… Друг ещё называется!


    ***

    Дальше дни замелькали, как деревья в окне скорого поезда: к концу декабря готовились сдавать последнюю задачу и в феврале идти в автономку, и поэтому дни хоть отличались один от другого, но были так загружены рутиной, что, оглянувшись назад, было их и не различить. В следующий раз Слава с Машей встретились на Новый год.


    ***

    Слава прилетел тридцать первого в обед и гордо сообщил, что вырвался на целых три дня и обратно полетит аж третьего с утра.

    — На два с половиной выходит! — машинально поправила его Маша.

    Она отпросилась с работы, не было сил ждать до вечера.

    Шли от метро домой, и Маша обнимала его с одной стороны, а Егорка топал, держась за ручку чемодана, с другой.

    — И то хорошо! Мишка выручил — отстоит за меня вахту второго, а то и вовсе на день только получилось бы! Надо, кстати, к маме его съездить, он тут подарки ей передал. А давайте сегодня и съездим?

    — Да ты отдохнул бы сначала, поел, в душ сходил.

    — В душ можно, да и поесть тоже. А отдыхать от чего мне? Я же педали в самолёте не крутил.

    — А в самолёте есть педали? — удивился Егорка.

    — А как же. Специальные такие, чтоб люди, которые хотят, могли из самолёта уставшими выходить!

    — Шутишь? — не поверил Егорка.

    — Шучу, Егорка! А ты Деду Морозу письмо писал?

    — Писал.

    — Сам прямо?

    — Ну нет, мама помогала.

    — И что попросил у него?

    (Слава уже знал, конечно, но вида не показывал).

    — Игру такую с машинкой, которая сама едет, а ты настоящим рулём управляешь!

    — Ого! Надо же, до чего прогресс дошёл — и такое бывает?! Вёл ты себя хорошо, маму слушался… Думаю, Дед Мороз тебе пойдёт навстречу!

    — Думаешь?

    — Практически уверен!

    (Слава выслал Маше деньги неделю назад: игра уже была куплена и спрятана).

    Слава наскоро сбегал в душ (пока Маша варила яйца для оливье), потом они провели ревизию продуктов, сопоставили их наличие с меню и оказалось, что в наличии есть всё. Не откладывая на вечер, нарезали оливье и, не заправляя, чтоб салат не засопливел, убрали в холодильник. После усадили Петровича резать бутерброды, мазать их маслом и укрывать икрой (смотри, сказала Маша, чтоб красиво было, а то Дед Мороз подарка не принесёт) и отправились втроём к Мишиной маме.

    Вилена Тимофеевна жила в Петроградском районе, в доме с чистой парадной, широкими лестничными пролётами в квартире из четырёх комнат, в одной из которых даже был камин. Приходу гостей она обрадовалась ужасно, свёрток с подарками от сына отложила, даже не взглянув, что в нём, и усадила всех пить чай, непременно с её булочками, она вот как знала, что они зайдут и булочки будут готовы буквально через пять минут.

    В такой квартире (больше похожей на музей, если смотреть на неё детскими глазами) Егорка был впервые и ему было бы ужасно любопытно походить по комнатам и посмотреть повнимательнее. Наверняка же в этих бесконечных книжных полках от пола до потолка, загадочных шкафчиках, полочках с фарфоровыми статуэтками и в том вот массивном столе с зелёной лампой на нём, — столько всего интересного, что не пересмотришь за всю свою жизнь. От этого он ёрзал на стуле, невнимательно слушал взрослых и всё решал проблему — можно ли ему отправиться всё смотреть? А разрешения спросить стеснялся.

    — Егорка, — наконец (как подумал, но не сказал вслух, за что себя потом похвалил Егорка) опомнилась Вилена Тимофеевна, — тебе, наверное, скучно с нами, да? Ты походи тут, посмотри, тут много всего интересного, не стесняйся — трогать и брать можно всё! Желательно, конечно, не бить и не рвать, но это ничего страшного, если случайно выйдет.

    Егорка посмотрел на маму, та одобрительно кивнула и дальше, до их ухода, он не принимал участия в скучной взрослой беседе, а устроил себе настоящее приключение.

    Мишина мама была очевидно рада гостям и скрывать этого даже не пыталась. Подробно расспросив, как там Миша, и посетовав на то, что никак она не доживёт, видимо, до того момента, когда он осчастливит её внуками и хоть какой-нибудь уже своей женой (да что вы, парировала она Машино робкое замечание, да какая там строгость с моей стороны, хоть бы уже и козу в дом привёл, я и то была бы рада, а уж если настоящую женщину!), искренне поздравляла Славу с Машей, что какие они молодцы и вот она прямо уверенна, что всё у них будет замечательно. И наказала непременно часто бывать у неё в гостях, вот пусть прямо Маша с Егоркой и сама заходит, пока эти оболтусы неизвестно чем там занимаются, вот прямо запросто берёт и заходит. Договорились, Маша? Нет, вот прямо запросто берите и заходите! Раньше у нас гостей знаете сколько тут бывало, пока Мишин папа был жив? О, тут такие вечера закатывали, что вы! Мишин папа был профессором, и известным в определённых кругах, но, только между нами, так и остался деревенским простачком, как и я, впрочем, и нам замечания даже делали, вы не поверите, но мы так любили, когда людей много в доме и помогать любили всем, и как счастливы от этого были! Боже, я как вспомню!

    А потом как раз подоспели булочки, и они пили ароматный чай с сухофруктами (Мишин папа в Средней Азии одно время работал, так до сих пор оттуда шлют посылки и шлют) и маковыми булочками прямо из духовки. Спохватились, где Егорка и побежали его искать. А он, разложив на полу старинные карты, водил по ним деревянные кораблики и булочку принесли ему прямо сюда — прерывать своё занятие он отказался хоть ради булочек, хоть ради изюма и кураги.

    — Ничего, ничего, я вам с собой дам! Ещё давайте по кружечке, а потом уже пойдёте, я понимаю, что вы торопитесь, ну чуть-чуть ещё, хорошо?

    — А у вас один ребёнок? — спросила Маша.

    Слава тихонько ткнул её ногой под столом, но не успел.

    — Нет, Машенька, старший сын у нас ещё был, Константин, погиб в Афганистане, папа жив ещё был. Как он против был, чтоб Миша в военное училище шёл, вы бы знали! Только на морское и согласился, потому что точно на войну не попадёт. А потом оказалось, что Миша в подводники попал и, может, кто его знает, лучше бы на войну, но папа тогда уже умер и мне одной горевать пришлось. Смирилась как-то, что делать-то? Да, впрочем, давайте не будем об этом, праздник же, да. Мишеньке от меня сможете передать тут кое-что? Вот и славно.


    Домой шли со свёртками сухофруктов и передачкой для Миши.

    — А она милая у него, да?

    — Что ты — золотая женщина вообще.

    — Дорогушей меня называла, надо же, меня так последний раз называли… Да никогда не называли, а слово приятное. Хоть и старомодное, но уютное, видимо, смотря кто говорит. Мне понравилось. А у вас что там, опасно, скажи-ка мне, друг мой милый?

    — Да прямо там! Нормально у нас, сердце материнское просто, ну ты же понимаешь?

    — Не знаю, Слава, не знаю, но как-то тревожно мне стало. Это зря я, да, скажи?

    — Ну конечно, Маша, мы же не на войне, в конце концов. Обычные задачи выполняем, всё осторожно и под контролем у нас. Я тебя уверяю, что тебе абсолютно не за что переживать!

    — Смотри. Не обмани!

    — Я? Миледи, да как возможно даже подумать такое в мою сторону?

    Егорка опять засмеялся — никто кроме Славы, пусть и в шутку, не называл его маму такими титулами, хотя мама его, и он был в этом уверен, была такой замечательной, что заслуживала всех титулов, которые только бывают на белом свете. Интересно, подумал он, такой Новый год замечательный и вот, если бы Дед Мороз подарил ему ту игру, то, пожалуй, это был бы лучший Новый год в его жизни.

    И жизнь-то у него вся была впереди, а сейчас только маленький отрезочек её он прошёл, но дети не смотрят в будущее и от именно этого, очевидно же, умеют быть счастливыми в настоящем.


    ***

    Праздник прошёл хорошо и весело, но до обидного быстро.

    Вернувшись от Мишиной мамы, они некоторое время кружились в предновогодней суете: заправляли салаты, нарезали колбасу, варили картошку, снимали жирную плёнку с холодца, красиво выкладывали на стол мандарины и конфеты. Уже в самом конце вспомнили про бутерброды с икрой. Петрович долго и торжественно разворачивал пергаментную бумагу, в которую завернул блюдо с ними, чтоб не заветрились.

    — Могло быть и хуже! — констатировала Маша, глядя на ровные строи относительно ровных кусков булки.

    — А кому не нравится, тот пусть не ест! — парировал Петрович. — Я уж как-нибудь заставлю себя перешагнуть чувством голода через чувство прекрасного!

    — Как вы вообще можете её есть? Она же противная! Мама, а можно мне мандарин?

    За стол сели сильно заранее. Петрович и Слава принесли телевизор на кухню и решили, что праздничного концерта вполне достаточно для начала праздника, тем более, что Егорка уже начинал поклёвывать носом и тереть глазки. От ёлки, небольшой, но нарядной и всё равно праздничной и телевизора на табуретке у окна, на кухне совсем закончилось место, и за столом сидели локоть к локтю, дружно, как сказал Слава, а перемены блюд расставили так, чтоб за ними не нужно было вставать, а достаточно было просто протянуть руку. И от этой дружной тесноты, от запахов ёлки и мандаринов, от того, что все смеются и даже Петрович не так много хмурится, Слава объявил, что вот такого вот Нового года у него никогда в жизни и не было и что теперь-то он понимает, отчего все так радуются этому празднику.

    — Ты мандарин, что ли, не ел никогда или ёлок не нюхал?

    — Петрович, ну он же детдомовский, ну я же тебе говорила!

    — А что им, в детдомах мандарины не выдавали?

    — Петрович!

    — Нет, Маша, погоди, я его понял! Петрович, ты прав! Именно от того, что я встречаю праздник с вами, он для меня такой особенный! Я же вас люблю всех и даже тебя, старый ты пень!

    — Престарелый, я попросил бы! До старого мне ещё лет пяток коптить, давайте уже наливать начнём, а? А то вон Егорка скоро все мандарины прикончит и новогодней закуски не останется. Славон, а что ты себе лимонад этот льёшь? Ну я и говорю, что лимонад, от того, что его шампанским назвали, он же достойным напитком не стал!

    — Петрович, я без водки сегодня.

    — Больной, что ли?

    — Нет…

    — А что тогда? Да что ты на Машку глазами показываешь? Она тебе не разрешает уже со старшим товарищем водки выпить? Вот, ты подумай, бабская натура — и замуж ещё не вышла, а уже командует!

    — Да нет, Петрович, я не хочу. Завтра давай по чуть-чуть, а сегодня… ну мы не виделись давно… понимаешь?

    — А-а-а, — Петрович подмигнул Маше, — дошло-о-о-о…

    — Только попробуй вслух сказать, — Маша погрозила ему кулаком.

    — При дитёнке-то? Ты, мать, чёрную несправедливость свою всю на меня не выливай-то! Оставь и для будущих поколений! Да что ты налил-то мне, Славон, — в глаза капать? Краёв не видишь?

    Егорка уснул прямо за столом, Слава отнёс его в комнату, и они с Машей раздели его и уложили в кровать. Вскоре засобирался и Петрович, прихватив с собой недопитую бутылку и, ладно уж, оставив Славе и Маше телевизор, хотя они сказали, что он им категорически не нужен, но Петрович счёл это за неуместное стеснение и проявления интеллигентности в неподходящей обстановке. Переубеждать не стали.


    Первым делом, оставшись вдвоём, уложили под ёлкой подарки Егорке и Петровичу (Слава привёз ему две тельняшки — летнюю простую и зимнюю с начёсом). Потом убирались и освобождали проход к ёлке. Немного попрепиравшись, кому первому уходить в ванную, решили, так уж и быть, положить подарки друг другу одновременно и взяли друг с друга слово, что до утра смотреть не станут. А потом захотелось выпить чаю. Даже не чаю, чай был просто поводом, хотелось им позже лечь спать и встречу их, такую короткую, растянуть на подольше – наедине так и не были же за весь день ни разу.

    Оказалось, что Слава уже всё распланировал и даже договорился там, у себя на службе, что ему начнут подыскивать квартиру в ближайшее время потому, что вот они сходят в автономку, потом у них отпуск почти до августа и он уже приедет с семьёй и куда их ему селить, правильно? Все согласились и пообещали к августу квартиру добыть, так что всё уже почти готово. Маша слушала и удивлялась тому, что она-то об этом ещё и подумать толком не успела вот таких вот деталей, ну и ладно, и хорошо даже, на то он и мужчина — так же? Она слушала и слушала, иногда вставляла какие-то реплики невпопад, а сама всё смотрела на его губы и думала, ну когда же он её уже поцелует, смотрела на его руки и ждала, когда же он её уже обнимет… А потом… ну будет же что-то потом, куда оно денется? В итоге не выдержала и села Славе на колени, а Слава, оказалось, тоже долго уже ждал, но опять не мог решиться — сказалась разлука.

    — Слушай, а как это отпуск у тебя по август? — вспомнила она уже потом, лёжа в средней комнате и далеко за полночь и говорить можно было не стесняясь. Судя по храпу из-за стены, сегодня Петровича они не разбудили, хотя шума наделали больше и даже подломили ножку у стола, но ничего страшного, смеясь, шептал ей Слава, я завтра починю, да конечно, ничего страшного, думала она, целуя его, да пусть хоть пол рухнет и окажутся они у соседей.

    — Ну примерно по август, я точно не знаю ещё.

    — Ты же говорил, что весной приедешь в отпуск?

    — Весной и приеду.

    — А что это за отпуска у вас такие?

    — Обычные отпуска — месяц в санатории и два потом сам отпуск, но с санатория можно соскочить, так что три месяца и выходит.

    — Три месяца?

    — Ну да.

    — Ничего себе, обычные отпуска! Да вы там вообще, как я погляжу, на шее у трудового народа неплохо устроились — икру вон с шоколадом трескаете, да по три месяца в отпуска ходите!

    — Спрашиваешь! И это ты ещё наших продовольственных пайков не видела!

    — Ну хорошо, а за что такие барские поблажки?

    — Слушай, ну много за что. Лодка подводная, атомная. Север, опять же. Полярная ночь, полярный день, да хватает всякого. Зимой, знаешь, как холодно бывает, что ты! Медведи белые в подъезды заходят лапы на радиаторах погреть, а как ветра задуют, так женщины и дети вообще из домов не выходят!

    — Ну так и мы же не на юге живём!

    — Ну уж и не на Севере.

    — А где?

    — На северо-западе же.

    — А вы вот прямо на самом Севере?

    — Северо-северо-западе. Так точнее. Норд, норд и немного вест, если по-морскому.

    — То есть, просто у вас на одно слово «север» в названии больше?

    — Ещё полярный круг, не забывай!

    — Про медведей соврал-то, да?

    — Нет, как можно! Просто чуть-чуть приукрасил. Страшно тебе уже туда ехать? Передумала уже, сознавайся?

    — Нет, Вячеслав, не стоит даже раздувать в себе слабый огонёк этой надежды. Мне с тобой не страшно — вези, куда хочешь, раз уж так вот вышло. Я по-прежнему согласна!

    — Поцелуешь меня?

    — Опять? Вячеслав, пожалейте бедную девушку! У неё утром ребёнок проснётся.

    — Ну ещё разик, а ребёнка я возьму на себя, пока бедная девушка будет отсыпаться!

    Когда Слава уже крепко спал (сопит, как ребёнок, подумала Маша), она стояла у окна и смотрела в свой маленький узенький дворик. Она любила смотреть на него новогодними ночами — заваленный снегом и расцвеченный огнями гирлянд из окон и просто жёлтыми прямоугольниками света, он никогда в другое время не выглядел таким сказочным. Смотришь на него, и кажется, что вот-вот во двор войдёт трубочист в чёрном цилиндре и с мотком на плече, будет непременно курить и обязательно трубку. Или вбежит дама в вечернем наряде: пышных юбках, собольем пальто и в шляпке, подвязанной лентами — она будет спешить домой с какого-нибудь бала и быстро забежит в парадную, даже не обратив внимания на восхищённого ей трубочиста. Хотя вряд ли дамы света жили в таких домах, но это же сказка, так почему бы и не помечтать, что, может быть, именно она и была бы той дамой. Хотя жизнь на сказку похожа мало, даже на страшную. Нет в жизни той лёгкости, с которой даже самые ужасные вещи случаются в сказках.

    ***

    Утром они, естественно, проспали, и Егорка вскочил первым. Даже не заметив, что мамы нет рядом, а, может, и заметив, да не придав этому значения, не одевшись и не умывшись, он побежал к ёлке.

    — Ура-а-а-а!!! — именно этот его громкий крик из кухни их и разбудил.

    — Блин, Слава, — зашептала Маша, — что делать-то будем?

    — Не паниковать, — прошептал в ответ Слава, — будем действовать по обстановке!

    — Дядя Петя, дядя Петя, — кричал Егорка в соседней комнате, — смотри, что мне Дед Мороз подарил! Там и тебе он что-то принёс, я видел!

    — Егорий, — строго и нарочито громко пробасил Петрович, — а стучаться тебя не учили к посторонним людям?

    — Учили, но ты же не посторонний, да и сам говорил, чтоб я, как к себе, сюда ходил!


    Петрович громко закашлял — артист из него был аховый, следует заметить.

    Маша осторожно выглянула — Егорка стоял в дверях комнаты Петровича и проскочить незаметно не удалось бы.

    — Ты это, Егорка, заходи, сейчас же мультики крутят, наверняка, садись вот— смотри и машину свою води.

    — А где моя мама? Ты маму мою не видел?

    — Ну где, ну в туалет пошла или умываться, дай ты человеку в туалет хоть спокойно сходить.


    Маша показала Славе два выставленных вверх больших пальца и шмыгнула в ванную.


    — Ну нет, — не сдавался Егорка, — я маму найду сначала!

    — Мама, — стучал он через пару секунд в ванную, — ты там?

    — Да, Егорка, тут!

    — А что ты там делаешь?

    — Егорка, ну что делают люди в туалете?

    — Писаешь?

    — Егорка, неприлично так говорить!

    — А почему? Тут же свои все!

    — Привет, малыш, — Маша вышла, присела на колено и крепко обняла сына.

    — Доброе утро, мама! А угадай, что мне Дед Мороз принёс!

    — Даже и не знаю, сынок, что же?

    — Сейчас, ну выпусти меня уже, я у дяди Пети в ком-нате оставил… О, доброе утро, Слава! Ты тоже уже выспался?

    — Здесь никто не выспался, кроме тебя, — буркнул Петрович, вынося игрушку из комнаты.

    — Смотри, Слава! Смотри, мама!

    — Ух ты! — удивились они. — Вот это повезло тебе!

    — Маша, а ты поспи ещё ляг, если хочешь. Мы тут с Егоркой разберёмся, да, Егорка?

    — Как всё-таки хорошо мне, что я могу и без разрешения лечь поспать! — и Петрович двинулся было обратно к себе.

    — Погоди, а мультики! Ты же сам говорил! — и Егорка, отодвинув Петровича, потащил игру в его комнату.

    — Вот оно как, значит, за всех тут Петровичу страдать, да?

    — Петрович, да что за жизнь без страданий? — Слава приобнял Петровича. — Пошли кофе варить!

    — Без страданий нормальная жизнь, Славон, такая обычная, знаешь, нормальная жизнь, слыхал про такую?

    — Люди говорили, да, что бывает и такая!

    — На меня тоже варите, я умоюсь сейчас и приду…

    — Погодь-ка, дай старику сначала коня своего привязать, а то опять в раковину на кухне придётся!

    — Петрович, фу!


    Все по очереди умылись и, пока пили кофе, сварили кашу Егорке, отнесли есть прямо в комнату к Петровичу. Обычно Маша есть в комнате не разрешала, но праздник же и мультики, опять же, не каждый день показывают. Уже после сообразили, что забыли про свои подарки.

    — Ну давай, Петрович, — ты первый! — Чего это?

    — Старикам и детям преференции!

    Петрович долго возился с бечёвкой, на своём свёртке, в итоге плюнул и разрезал её ножом, развернул тельняшки:

    — Офигеть! Славон, ну ты угодил старику, а! Ну ты посмотри, шельмец какой, — раз и в дамки сразу прошёл! Теперь-то и я за тебя замуж готов!

    — Ну уж нет! — засмеялась Маша. — Я первая в очереди на замуж за Славу!

    — А как же насчёт преференций старикам, что вы давеча упоминали?


    И всем было весело и хорошо, и это утро первого января вспоминали долго потом, когда уже жизни их переменились так, что предположить они вот тогда не могли. Но жизнь не больно-то и спрашивает, когда ей меняться и в какую сторону. Рассыпает обстоятельства, подсовывает случаи и, когда надо, придерживает время, а когда надо — пускает его вскачь, организует встречи и разлуки, случайности подмешивает. А вот спрашивать — забывает.

    ***

    До ухода в автономку Слава успел прислать четыре письма и одну посылку. Маша успела ответить только на два. Её, что удивительно, но даже немного начала раздражать необходимость писать, хотелось уже просто ждать Славу дома и готовить ему обед. В последнем Слава писал, что отвечать уже не имеет смысла, он всё равно получить его не успеет и оно вернётся назад.

    Первый месяц (февраль) было тоскливо, впрочем, так же, как и на улице и, если бы не Егорка, то Маша вовсе потерялась бы в своих мыслях и том мире, который неожиданно переменился вокруг и стал каким-то тревожным и совсем неласковым, но её. Второй (не принёс весну, как ни надеялись, а, наоборот, заснежил) прошёл быстрее, видимо, сказалась привычка, и в конце его Маша уже могла смеяться (или хотя бы притворяться, что смеётся) и соглашалась хоть иногда бывать в компаниях. Соглашалась, в основном из-за сына — не сидеть же ему всё время дома? Третий оказался самым плохим: Маша считала дни до его конца и не образно, а фактически, не выпуская из рук или с глаз календарей. Сам апрель выдался неласковым: снег то сходил, то возвращался, не успев сойти до конца, и под свежими сугробами жили ледяные корки, а под ними стояла вода, и ноги, как ни старайся, всё время мокли. Задули ветра, совсем февральские, будто не нарезвились тут в феврале и решили заглянуть ещё разок. Маша даже решилась съездить с Егоркой к Мишиной маме, и оказалось, что вместе ждать несколько легче и зря они не сделали этого сразу, с самого начала. Вилена Тимофеевна была внимательна к Маше, радовалась Егорке и корила их за то, что так долго собирались. Они стали бывать у неё чаще — Егорке нравилось обилие интересных вещей, а Маше спокойствие, уверенность и приветливость Мишиной мамы. Они вместе лепили пельмени, стряпали всякую сдобу (Маша заодно и научилась) и много делились друг с другом своими чувствами, переживаниями и ожиданиями от подступающего будущего.

    А потом начался четвёртый, май. И уже все ждали лета, но только началась весна и опять голые чёрные деревья и опять холодно и дует, но снега уже не осталось, а грязь после зимы дворники вымести всю не успели. Маша знала, когда он начался, этот май, едва не до минуты, и оказалось, что третий был ещё так себе — не самым плохим. Первые два-три дня даже было весело, на душе отлегло, хотя формальных поводов не было, но сказано же было — три месяца, значит три месяца. А с пятого дня Маша начала волноваться и чувствовать смутную, но настойчивую тревогу, хотя Вилена Тимофеевна её успокаивала и довольно логично объясняла, что даже и скорые поезда опаздывают, а тут подводная лодка! Мало ли там что — задержали или ещё что. И бывало такое не раз, это Маша ждёт первый раз, а она вот пятую автономку уже переживает и ничего вот, привыкла уже. А если что-то случилось бы, то непременно уже сообщили бы об этом (а вы уверены? абсолютно уверена!), уж матерям-то точно. На следующие пару дней Машу ещё хватило, а потом у неё порвались колготки и всё — нервы кончились. Ну вот почему так, когда человек и так весь на нервах и ходит, работает и спит, нося внутри сильно закрученную пружину, у него рвутся прямо посреди рабочего дня эти чёртовы колготки?! И не то, что стрелка поползла, а прямо от бедра и в ботинок.

    Успокаивали Машу всем отделом, и даже начальник сам сбегал в медпункт и принёс стакан с накапанным в него корвалолом и долго выяснял, что случилось, кто виноват и кого он должен немедленно покарать, для восстановления вселенской справедливости. Маша говорить не могла — плакать сначала было неудобно, но потом, когда полилось ручьями, стало уже всё равно и как-то легче, что ли. Сотрудницы объяснили начальнику, что Машин жених, офицер-подводник, должен был вернуться из плавания (или как там у них, Маша, они же не плавают, вроде как? Ходьбы?) уже неделю назад, а вот нет, как нет и ни весточки, ни слуху, ни духу. Ни привета, соответственно, ни ответа. Начальник посетовал на то, что при таком богатом выборе вокруг молодых людей порядочных, спокойных и домашних профессий, красивые девушки выбирают себе зачем-то этих непонятных бесшабашных моряков — ни кола, ни двора которые, и какие там у них перспективы? А ещё и гибнут, как мухи и поди ищи его в том солёном море, куда там венок положить… Ну чем вот, Маша, тебе начальник отдела кадров не подошёл, ведь имел на тебя виды, я знаю или вот специалист по гражданской обороне — крайне положительный человек…

    Начальника вытолкали из бухгалтерии взашей, Маше сбегали ещё за корвалолом и, когда она немного успокоилась, велели идти домой, но колготки, конечно, надо бы снять — в таких по городу ходить совсем неприлично. Маша не понимала, что ей делать дома, но и сидеть на работе не могла. Поэтому ушла, чтоб просто идти куда-то, не сидеть на месте. Пришла, естественно, в детский сад и, забрав Егорку прямо с тихого часа, решила ехать к Вилене Тимофеевне. Ну и плевать, даже если и надоела ей, но кто сейчас может её лучше понять?

    Если даже и надоела (Вилена Тимофеевна категори-чески это отвергла и даже сказала, что в былые времена могла бы обидеться на Машу за такое предположение), то всё равно Мишина мама этого не покажет и, может, станет легче. Домой сейчас точно ехать нельзя — там в ванной стоит Славина зубная щётка, в шкафу висит один из его галстуков, из починенного им крана течёт вода, а в среднюю комнату хоть и не входи — там и кровать, и стол, и стул, и подоконник… там столько сладких воспоминаний, что хоть бери их ложкой и добавляй в чай вместо мёда или совсем бери и растекайся от безнадёги прямо на её пороге. Петрович, надо отдать ему должное, ведёт себя прилично и, если в первые месяцы подзуживал её, то сейчас ходит молча, проявляет заботу и чуть не ухаживает. Но это не то, что ей сейчас нужно. Совсем не то.

    Вилена Тимофеевна усадила Машу в столовой, налила им с Егоркой куриного супа, — нет, никаких возражений, обоим есть и нечего тут. А потом, когда Егорка убежал в комнаты играть, достала из буфета коньяк и разлила по бокалам. Ой, Маша, можно подумать, я тут прямо его люблю, но надо, надо — давай, потихоньку, вот тебе шоколад и пастила (из Узбекистана прислали), настоящая, закусывай. Ну, будем! Ты, думаешь, Маша, я бесчувственная такая, ты вот плачешь, мечешься, и места себе найти не можешь, а я тут супы варю, да коньяки распиваю? Нет, ну не думаешь, конечно, ты сейчас, понятно, вообще думать не можешь, но, если бы могла, то так и думала бы. Да? Ну подумай. Ну вот, видишь. А знаешь почему, Маша? А потому, что ко всему привыкаешь — и ждать привыкаешь, и горевать, и виду не показывать. Вот сын мой Миша и жених твой Слава — представь, в каком они сейчас положении? Мы вот по землице ходим, воздух у нас, люди вокруг и запах весны. А им там каково, представь? А они ведь тоже скучают, ну Мишка мой, не знаю, так-то, как ты точно не убивается, а вот Славу своего представь? А его кто пожалеет? А ещё ему сидеть и сопли вытирать некогда — он же на подводной лодке, Маша, он же за себя и за других людей в ответе. Тут нюни сильно не распустишь. А что, мы с тобой, чем хуже? Наоборот, Маша, мы — лучше, мы сильнее должны быть и показывать им, что сильнее, чтоб спокойнее им было. Давай ещё подолью, слушай, я же в свекрови твои не собираюсь, чего меня стесняться, да и свекровь свою будущую не стесняйся — тоже мне шишка нашлась, свекровь! Как мышь под веником пусть у тебя сидит за то, что ты о сыне её заботиться будешь, а ты будешь, я же вижу. Да знаю я, что Слава сирота, так, рассуждаю, ты на старуху пьяную не смотри. Пей давай. И ночевать у меня оставайтесь, нечего вам переться по слякоти этой, — вон хоромы какие, оставайтесь и всё тут!

    А за окнами правда зарядил дождь, почти ливень, и чёрный вечер и пузырящиеся водой дороги не звали к себе совсем: Маша с Егоркой остались, чему Егорка очень обрадовался и спросил, а можно ли, тогда уж, раз такой праздник, растопить камин и посмотреть на огонь.


    — Да, — задумчиво ответила Вилена Тимофеевна, — а ведь он когда-то работал…

    — Егорка, — вступилась Маша, — может это неудобно, так наглеть в гостях!

    — Ничего-ничего! Как говорит мой Миша, неудобно спать на потолке, а наглеть в гостях — это вполне естественно! Ну не в пустыне же мы, в конце концов! Вызовем пожарных, если что пойдёт не так!

    Дрова (не много, но достаточно для эстетических целей) нашлись в кладовке, для чего пришлось выпотрошить её всю, до дна и, пока Вилена Тимофеевна вспоминала, как там и что работает в этом камине, Егорка старательно помогал маме складывать вещи обратно. Сначала что-то пошло не так и комната начала наполняться сизым дымом, и Мишина мама сообразила, что надо же было сначала газету поджечь и тягу проверить, но чего уж теперь. Егорку выгнали в самую дальнюю комнату (чтоб не затоптали пожарные), открыли там ему форточку и усадили рассматривать картинки в справочнике по ядерной физике реакторов (эта комната была Мишиной). Но потом то ли от того, что дымоход прочистился, то ли от манипуляций с задвижками, всё заработало как надо — огонь весело трещал в топке, а дым со свистом улетал в трубу. Женщины подтащили к камину два огромных кресла, вызволили Егорку из плена ядерной физики и, наварив какао, уселись у камина.

    — Нет, это не дело! — сразу же встрепенулась Вилена Тимофеевна, — вас надо переодеть по-домашнему!


    И убежала искать подходящие вещи. Пока переодевались, — Маша в старый, но почти новый («Я пополнела после первых родов и почти не носила его») халат Мишиной мамы, а Егорка в тельняшку Миши, — пока смеялись друг над другом и рассаживались обратно (Маша и Вилена Тимофеевна на кресла, а Егорка на толстую шкуру «наверное медведя» у камина), какао совсем остыл, но дела до этого не было никому: в тёмной квартире так уютно плясали отсветы языков пламени и так успокаивающе трещали дрова, что было и так хорошо. Долго сидели молча и думали каждый о своём, только Егорка, периодически прерывал молчание вопросами: «Мама, а почему дрова трещат?»; «Мама, а почему дым уходит вверх?»; «Мама, а в камине можно готовить еду?»; «Мама, а раньше так и готовили еду?»; «Правда? А торты они как жарили?» и только когда дрова уже почти догорели и стал слышен дождь за окном, Вилена Тимофеевна наклонилась к Маше и тихонько сказала:

    — Видишь, Маша, и с этим можно жить. И с этим можно смеяться. Не отчаивайся — всё как-то разрешается, и это тоже разрешится. Жизнь-то продолжается, будь она неладна!

    ***

    В автономку уходили в полной темноте. Сильно морозило, и вода дымила густым белым паром. Командир висел на мостике и следил за клубами этого пара, лизавшими борт, — узкость проходил старпом. Белое, густое облако, укрывшее воду, жило своей жизнью, и лодка, как виделось командиру, была в этом симбиозе воды и тумана лишним, инородным организмом, суть которого сводилась к одному — нарушать равновесие. А люди так и вообще были здесь инопланетянами. Вот интересно, думал командир, если опустить руку в этот туман, утянет там тебя вниз кто или нет? Или просто руку откусит? Но вслух сказал:

    — А лисички взяли спички, к морю синему пошли…

    — Что, тащ командир? — старпом проходил узкость самостоятельно в первый раз и несколько волновался.

    — Хорошо идёшь, говорю! — командир пускать в свои мечты не хотел никого, в мечтах ему уютнее было одному. — Давай, главное, не волнуйся!


    Не волновался почти никто. Наоборот, даже были рады, что береговая суета на время отступила и теперь можно было просто… нет, не отдыхать, но делать то, что тебе нравится, к чему ты привык и от чего устаёшь много меньше, чем от бесконечных проверок, быта и всего остального, что обычные люди называют жизнью. Жизнь экипажа не вошла ещё в привычное и ожидаемое русло долгого похода, и те, кто шёл впервые, ещё куда-то пытались бежать, что-то делать и не могли сидеть на месте от ожидания чего-то такого, чего ни у кого больше не бывает и этим потом можно будет гордиться и рассказывать детям и внукам. А Слава грустил.

    Автономка, особенно если она не первая, протекает всегда одинаково (за исключением незначительных нюансов) и времени погрустить предоставляет с избытком. Сутки твои расписаны фактически по минутам, но в голову к тебе всё равно никто не заглядывает и грусти себе на здоровье, когда хочешь: хочешь на обеде, хочешь на вахте. Или вместо сна. А если сильно хочешь, то во время занятий и уходом за матчастью тоже не возбраняется. И Слава грустил, хотя ему было легче, чем Маше. И вовсе не оттого, что был он мужчиной, а потому что обстановка вокруг него не менялась никак вообще: одни и те же люди, одни и те же слова, одна и та же погода, одни и те же маршруты, одни и те же действия. Только давление и меняется. И то: от сих до сих и примерно в одно и то же время суток. То есть ждать тебе абсолютно нечего и никакой случай не нарисует тебе Машу вот за тем вот углом или вот в этом вот месте. Чуда Славе было ждать неоткуда. Болели бы зубы, так и то было бы веселей. Да хоть бы уж и авария какая — всё было бы живее, но ничего необычного не случилось, за исключением пары банальных пожаров. Но пожары Слава видел и участвовал в их ликвидации не раз, и теперь, с улыбкой уже вспоминал свой первый, когда он лейтенантом, зная свои действия наизусть, растерялся от того, как всё быстро заволокло дымом, и стоял, хлопал глазами, пока не получил оплеуху от начхима «Включись в ПДА, шляпа!» и потом, от оплеухи этой ожил, очнулся и отработал всё без сучка и задоринки. А начхим потом извинялся: ну ты, мол, это, зла не держи, сам понимаешь, на каждого доброго слова не напасёшься, а оплеух — пожалуйста, бездонная бочка.

    К концу третьего месяца Слава перестал спать, что тоже, в общем, не удивительно. И совсем раскис от мечтаний о скорой встрече и будущей, непременно счастливой, долгой и полной приятностей жизни. Но на раскисшего Славу внимания никто не обращал — мало кто не раскисает сидя девяносто суток в железной бочке под водой. Виду-то не показывают, бодрятся, но — раскисают. Когда задержали возвращение в базу, вот тогда и стало уже почти что невмоготу. Тут же был составлен план: вот тогда приходим, вот срываюсь и лечу (Миша опять тянет вахту за себя и за друга, но Миша даже за услугу это не считал: надо, значит надо), вот он Ленинград, а вот они — поцелуи, тут же лечу назад, но уже легче, потому что до отпуска будет рукой подать, а потом и вот она, — мечта и прямо в руках. На сколько задержали — никто не знал. Подумали где-то в верхах: раз лодка всё равно чухает домой через полигоны боевой подготовки, то отчего бы ей заодно не пообеспечивать задач какому-нибудь крейсеру или эсминцу — ну девяносто дней в море, ну девяносто пять, ну не умрут же они там, правильно? А тут вон как ловко всё выйдет по планам, а ловкий план, это как козырный туз — бьёт любую карту в колоде. Правда, в колодах тех бывают и джокеры, но авося с небосем никто не отменял — не было таких директив в военно-морском флоте, да и по сей день нет. И в этот раз они сработали: проболтавшись лишнюю неделю, лодка вернулась в базу

    и Слава тут же умчался в аэропорт.

    — Миша, слушай, выручи, брат, тут дело такое…

    — Слава, да лети уже, к чему слова, взгляды вот эти мокрые и вздохи, друг я тебе или труба на бане? Не надо объяснений, — не порти ими наших высоких отношений!

    Миша был хорошим другом. Хотя «хороший друг» — это оксюморон, но больших эмоций на Мишу Слава выделить не мог, не сейчас, — чувства и мысли его быстрее самолёта летели в Ленинград.


    ***

    После визита к Вилене Тимофеевне, Маше несколько полегчало и тоска её, острая и яркая, перешла в хроническую стадию, когда рук ещё высоко не поднять, но и истерики уже не случаются. Идя в детский сад за Егор-кой, она даже почти радовалась тому, что погода явно налаживается, и бывает солнышко, и почки на деревьях, до того просто набухшие, дружно распускаются, и пахнет в воздухе свежей листвой и теплом, которого ещё нет по-настоящему, но вот запах уже есть.


    — Угадай кто, — закрывая ей глаза ладонями, Слава говорил неестественно высоко, но Маша его узнала сразу же, даже до того, как успела испугаться, что кто-то хватает её сзади.

    — Агния Барто! — и Маша ткнула Славу локтем, от чего тот даже ойкнул, не ожидая такой реакции.

    Маша обернулась и строго спросила:

    — Почему не дал телеграмму?

    — Мы вчера пришли только, Маша! Что меня, что телеграмму получила бы ты только сегодня, так я подумал, что лучше уж меня!

    — Подумал он…

    Больше на строгости или ещё что Машу не хватило: она крепко обняла Славу, повиснув у него на шее, и зашептала: «Ну дурак же, ну какой дурак!». А потом они целовались и над ними смеялись дети, которые гуляли во дворе детского сада и дразнили их «тили-тили тестом, женихом и невестой». И они так вот стояли бы неизвестно сколько, если бы Егорка не прибежал к забору и не спросил, собираются ли они забирать своего ребёнка, или бросят тут умирать от старости, а себе заведут нового.

    Домой Егорка ехал у Славы на шее, а Маша шла под руку, крепко прижавшись, и думалось ей, что счастливее, чем сейчас, быть уже нельзя и, возможно, и стоило пострадать эти несколько месяцев, которые казались ей теперь не такими уж и долгими и невыносимыми, чтоб вот сейчас идти вот так вот рядом и непонятно отчего не растаять совсем в радужную лужицу покоя и умиротворённости.

    Дома встречал Петрович (которому Слава заранее занёс вещи) в новой тельняшке, которую он не надевал с самого Нового года, а берёг для особого случая.


    — Вещи разложены, командир, — доложил он, — ужин на плите, осталось только разогреть!

    — Вольно! Благодарю за службу! — рассмеялся Слава, а за ним и Егорка.

    И тут измученные нервы окончательно расслабились и оставили Машу в покое, от чего она погрузилась в какой-то туман и смотрела на всё, что происходит как со стороны, вроде как и не принимая участия. Вернее, участие принимая, но никак совсем не реагируя. Как в тумане они что-то делали, чем-то ужинали и как-то играли с Егоркой, как в тумане потом, когда Егорка уже спал, целовались на кухне и оба, не сговариваясь, хотели оттянуть тот момент, когда окажутся в постели, обоим хотелось подольше понежиться в предвкушении и насладиться ожиданием, хотя пальцы и так уже дрожали и дышать было тяжело и казалось бы, — ну чего тут ещё ждать?

    — Как это ты завтра улетаешь? — первый раз вынырнула из своего тумана Маша уже сильно под утро.

    — Я же не в отпуске ещё, Маша, нам надо в море сходить денька на три, покатать нового командующего, по-том лодку сдать и потом уже — отпуск. Но это не долго уже, скоро совсем.

    — Ты когда-нибудь будешь моим?

    — Я и так твой.

    — Нет, так, чтобы совсем. Чтоб не ждать вовсе, не переживать и точно знать, что ты сегодня придёшь домой и мы будем, не знаю, спорить кому мыть посуду и я смогу отругать тебя за то, что ты не вынес мусор, а не трястись тут, как осиновый лист, от страха, что никогда тебя больше не увижу?

    — Когда-нибудь, Маша, когда-нибудь. Я же не всю жизнь на флоте служить буду — старость же у нас впереди, не забывай! Тогда-то, эх, развернёшься!

    — Чёрт бы побрал этот твой флот! Отчего ты не пошёл в бухгалтеры?

    — От скуки чтоб не умереть, Маша. И оттого ещё, что не все юноши, когда растут, мечтают стать бухгалтерами, а вот о море почти все мечтают. Но только самые смелые, такие, как я, не боятся за мечтами своими идти.

    — Каков смельчак, вы посмотрите! — на Машу накатывала грусть, но виду она показывать не хотела и старательно её отгоняла.

    — Маша. Ты бы видела, сколько я тогда на параде, когда мы познакомились, топтался вокруг вас! Я даже уходил один раз, — всё никак не мог решиться заговорить, а потом пробивался к вам обратно сквозь толпу и паниковал, что потерял окончательно. Вся спина мокрая была, все заготовки в голове перебирал, ну, знаешь, как обычно, когда мужчины знакомятся. Миша же у нас специалист, вот уж кто на дам, как на амбразуру, он-то, на моём месте ни страха, ни сомнений не испытывал бы!

    — Ловелас он у вас?

    — Слушай, да нет. Просто женщин любит и ищет свою, да вот найти никак не может.

    — А ты?

    — А что я?

    — Долго искал?

    — Всю жизнь, так получается! А какая теперь разница? В общем, главное же, что нашёл!

    — А ты в этом уверен, Слава?

    — Что начинается сейчас?

    — Сомнения, Слава. Я же женщина, и не одна, мне свойственно сомневаться.

    — Уверен, Маша. А ты?

    — Я-то давно да.

    — Ну и хорошо же?

    — Лучше не бывает, — вздохнула Маша и уткнулась носом в Славину шею, вдыхая его тепло и наслаждаясь последними минутами этой встречи. На миг ей пришло в голову, что вот сейчас ей нужно непременно запомнить его запах. И если потом она сможет воспроизводить в своей памяти, то всё у них будет хорошо.

    В ту ночь они так и не уснули: было так хорошо, что просто проспать это время казалось преступлением, за которым потом последует и наказание, а зачем оно им? Наказание бывает и без преступления, но кто об этом думает то того, как оно случается? Под утро Маша перешла к Егорке (ну когда-то же он должен понять, что мы спим вместе, но сейчас не рановато ли?), а Слава сел у них в комнате под лампой с зелёным колпаком тихонько почитать книгу.

    Потом утро и тот кусочек дня, который был отведён Славе, промелькнули, как один вдох. Вот Маша лежит рядом в Егоркой и делает вид, что спит, смотрит на Славу и думает: сделать ли ему замечание, что он сутулится, когда сидит, или пусть он думает, что она спит и расслабится? А вот они все провожают его в прихожей (Слава был категорически против того, чтоб они ехали в аэропорт) и Слава всё не может уйти, а Маша всё не может отпустить его, а Петрович с Егоркой смеются над ними, что они как дети и каждый из них для другого как любимая игрушка, с которой невозможно расстаться. Ска-зал это Петрович, и ему смешно, что он давно уже это всё пережил и знает, что кончается всё, и это тоже кончится, — исключений не бывает, а они, глупые, думают, что вот именно для них и сделают исключения те силы, которые вращают Вселенную. А Егорке смешно оттого, что он представляет то свою маму, то Славу, которого не понятно пора ли уже называть папой, в виде игрушек.

    Проводив Славу, Маша сначала немножечко поплакала, а потом они с Егоркой съездили к Вилене Тимофеевне рассказать, что всё в порядке, они вернулись и все живы-здоровы, а телеграмму Миша не шлёт потому, что отпустил слетать в Ленинград Славу и опять несёт вахту за себя и за друга. Сейчас они ещё раз сходят в море, совсем ненадолго, и потом сразу приедут в отпуск: от санатория оба как-то там отвертелись.

    — Не знаю, как твой, а мой явно опять наплёл, что мама у него больная и надо срочно к ней лететь. А как прилетит, так опять маму ту видеть будет только урывками, бегая за всеми подряд ленинградскими юбками. А я тебе говорила, что всё будет хорошо? — вслух сказала Мишина мама, но было видно, что и у неё отлегло. Егорке, может и нет, а Маша точно заметила это облегчение, которое сама испытала — вот буквально вчера.


    ***

    Уже и в те края заглянула весна. Пока ещё не пришла, но один свой глаз уже выставила: солнце, до того не показывавшееся из-за горизонта, висело теперь в небе почти круглые сутки и, не сняв ещё зимней одежды, люди уже надели солнцезащитные очки — отражаясь от белого снега, уже начавшего покрываться корочкой льда, солнце слепило нещадно. Сугробы медленно и не-охотно начинали таять, становиться приземистыми и не такими пышными, и на вершинах сопок кое-где уже торчали на свободе острые каменные пики и мрачно-зелёные проплешины земли.


    На выход в море передавали очень неблагоприятный прогноз погоды. Но для чего военные моряки вообще и подводники в частности принимают те прогнозы — абсолютно не понятно. Будто, знаете, объявили дождь и крейсер в море не вышел, смешно же? Корабли у нас делают крепкие, а уж людей-то и подавно: никакому ветру и не снилось.

    Вернуться из моря планировали до девятого мая — нового командующего покатать было нужно, но не до такой же степени, чтоб пропускать праздник, причём, что морякам, что самому командующему. Командир был явно недоволен этим неожиданно образовавшимся выходом в море и даже пробовал протестовать, но его успокоили. Мол, чего там, выйдете на пару-тройку деньков, макнётесь и обратно в базу — новый командующий за медалью и с гордым званием уже настоящего подводника, а вы — в отпуск. Вы же только из автономки, поймите, у вас всё отработано. И матчасть проверена, и люди обучены. Ну кому нам ещё доверить нашего нового адмирала? Так что, если хотите, то мы сделаем вид, что вас спрашиваем и трепетно ожидаем вашего согласия. А так-то всё решено и выход завтра в семнадцать ноль-ноль по большой воде. Вот вам новая посуда, кстати, адмирал-то не местный, а с другого флота, не ударять же в грязь лицом, правильно? Вернёте потом, как придёте, тут всё под счёт.

    Энергетические установки не выводили из действия. Дав сбегать людям домой по очереди (без ведома командования, естественно), отчалили за командующим и обратно в пучину.

    Слава едва успел вернуться на корабль.

    — Ну как слетал?

    Миша и Слава курили на корме под рубкой — только отдали швартовые и база медленно, но верно удалялась.


    За кормой, по тёмной воде, тянулся белый пенный бурун от винта и таял не сразу, а метров чуть ли не через сто — торопились выйти.

    — Ой, Миша и не спрашивай! Без самолёта бы долетел, так тянуло!

    — Я тебя понимаю, такая она у тебя… горячая штучка.

    — Миша, я не за этим, прекрати пошлить.

    — Понятно, что не только за этим. Скажи ещё, что этого и не было. Тебе хорошо рассуждать тут о высоком, а у меня, знаешь, яйца звенят, как чугунные шары. Даже ты мне сейчас кажешься довольно симпатичным.

    — Жалеешь, что отпустил меня?

    — Да ну тебя. У тебя же любовь, а я так, присунул бы кому-нибудь в посёлке. Любовь тут бьёт однозначно всех моих буфетчиц и продавщиц в военторге. Рад за тебя, друг, вот веришь — прямо рад!

    — Эх, Миша, как всё-таки жизнь хороша, да?

    — Да? Я вот тоже так думаю каждый раз, когда свою очередную мечту встречаю. А потом грустно так и пусто. Но наверняка ты прав и, пожалуй, поверю-ка я тебе на слово. Ладно, пошли, что-то старпом на нас грозно смотрит.

    Первый день было ещё ничего, а во второй море разгулялось не на шутку — штормило так, что укачивало даже на шестидесяти метрах. И ещё хлопал ка-кой-то лючок на корме. Командующий послонялся по рубкам, наотдавал ценных указаний штурманам, связистам и акустикам (попытался и механику, но у того был последний выход в море и подписанный приказ на увольнение в запас лежал в штабе дивизии, и механик, немного потерпев, спросил: а можно я не буду вас на хуй посылать при людях, а то же вам с ними служить ещё — на этом всё и закончилось) и потом уже, когда посчитал, что научил, наконец, всех правильно нести службу, прицепился к этому лючку.

    — Командир, почему у вас посторонние шумы? Вы демаскируете лодку, вы понимаете?

    — Так точно. Лючок на корме оторвало какой-то при погружении.

    — Лючок? Серьёзно? А если — война? А? А если бы вражеские силы тут рыскали повсюду, а вы как кухарка крышкой по кастрюле гремите!

    — Ну не рыскают же. А если бы рыскали, то, очевидно, уже прихлопнули бы нас.

    — Командир, я не понимаю, отчего вы так спокойны?

    — Оттого, что не война и мы на своих собственных полигонах находимся — не вижу ни единого повода кусать себе локти.

    — Не видите? А вот я — вижу!

    — На то вы и командующий, чтоб дальше всех видеть!


    Командующего бесило, что командир явно над ним смеётся. А больше бесило то, что делает он это так тонко и аккуратно, что формальных поводов прицепиться нет.

    — Когда у вас следующий сеанс связи?

    — В двенадцать ноль-ноль.

    — Приказываю всплыть и задраить этот лючок!

    — Товарищ командующий, я категорически против! На море шторм, и рисковать жизнями людей непонятно для чего я не намерен!

    — А я — намерен! Что значит «непонятно для чего»! Вы же — подводная лодка, а не баркас! Вы должны быть невидимы, ну так сделайтесь невидимыми! Шторм — так привяжите людей верёвкой! Что, я не понимаю, такая сложность — закрыть лючок?

    — Товарищ командующий, мы и так невидимы — здесь никого нет, кроме нас на три квадрата во все стороны! Нас некому видеть, хоть бы мы и погремушки за собой тащили!

    — Записать в вахтенный журнал: в управление кораблём вступил командующий!

    — А у вас есть допуск к управлению кораблём такого типа?

    — Командир, это уже хамство!

    — Я знаю.

    — Будьте добры, подготовьте командира отсека и командира кормовой швартовой команды для выхода наверх. На страховку — тоже офицера, никаких матросов и мичманов!

    — Есть.

    — Вот так бы и сразу!


    Перед заступлением третьей смены в кают-компании было почти пусто. Половину личного состава, укаченного суточным штормом, тошнило по боевым постам и каютам, и стойкие к качке организмы наслаждались обильной едой — за себя и за того парня.

    Миша складывал икру с бутербродов себе на один, а Слава с удивлением на него смотрел:

    — Мишаня, а ты не лопнешь?

    — Нет, Славик, у меня знаешь какой желудок эластичный?

    — А лучше бы мозг, — прокомментировал замполит.

    — Это было грубо, Сергей Семёнович, — заметил командир.

    — Да, товарищ командир, спасибо! Вот если бы не вы, то я бы сейчас с плачем убежал бы отсюда!

    — А вы, товарищ командир, конспекты его по политической подготовки видели? — заступился сам за себя зам.

    — Нет, конечно, что я, из ума выжил и мне посмотреть больше некуда?

    — Ну а я-то видел!

    — Ну тебе то по должности положено, вот и терпи.

    — Самый отвратительный конспект!

    — Позвольте, а как же мой? — уточнил Слава.

    — Твой тоже, но у него отвратительнее!

    — Ха-ха! И тут я тебя обскакал, неудачник! Вестовой, а зачем ты мне это поставил? Я вижу, что суп, но к чёрту суп! Неси котлет, да побольше! Славик, а что ты не ешь почти ничего?

    — Да что-то нет аппетита.

    — К доктору сходи, что за подводник без аппетита! От отсутствия аппетита до потери любви к родине — один шаг! Скажите, Сергей Семёнович?

    — А мне почём знать?

    — Ну кто у нас главный специалист по любви к родине?

    — Пожалуй, особист. Я больше за любовь к партии отвечаю.

    — А что, вот мне всегда интересно было спросить, да я всё стеснялся, важнее: любовь к родине или любовь к партии?

    — Михаил, я смотрю тебе совсем делать нечего?

    — Нет, ну я пока обстановка располагает, тащ командир! Не отрываясь, так сказать, от исполнения долга!

    — Ну на берега-то смотри. Вячеслав, с командиром кормовой швартовой команды, приготовьтесь к выходу наверх, там лючок какой-то хлопает, подозреваю, что над твоим отсеком. Командующий приказал задраить. На страховку… кого бы вам поставить…

    — А давайте я, товарищ командир!

    — Давайте Сергей Семёнович, давайте.

    После всплытия, командир долго маневрировал, пытаясь встать на волну и занять более выигрышное положение от ветра. Лодку бросало, как щепку, и здесь, наверху, она была практически беспомощна перед стихией. Командующий, вступивший в командование кораблём, ушёл на обед, поручив командиру доложить ему, по окончании манёвров, об исполнении его приказания. — И не возитесь там, не рассусоливайте — минут двадцать и погружение!


    — Так, — инструктировал командир Славу, командира кормовой швартовой команды Сашу (лейтенант, но не за горами уже и старлей) и замполита, — ваша задача проста: выйти, задраить лючок и быстро назад. Если там какие сложности, бросайте всё на хуй и сразу назад, ясно? Постоянно находиться на страховке — это понятно? Сергей Семёнович, теперь ты. Тебя прикуют у рубки цепью, страховочный привяжут, но вылет у него большой, если что — держи в руках и не бросай, это ясно? Слабину выбирай всё время, в натяг держи. Всё время в натяг, запомни! Рукавицы где твои? Какие, в жопу, перчатки, Эй! Дайте кто-нибудь политруку варежки!


    Кормовая швартовая команда в полном составе толпилась в ограждении рубки.

    Слава, Саша и замполит в валенках, ватных штанах, тулупах, шапках-ушанках (май в Баренцевом море — та ещё весна) и спасательных жилетах вышли на исходную. Приковав замполита цепью (подёргав его, для проверки надёжности), уже вдвоём двинулись в корму.


    Командир на мостике следил за волной. Закурил, сигарету немедленно затушило дождём, но он этого не заметил и продолжал что-то там в себя втягивать.

    Слава с Сашей дошли до лючка, когда командир увидел ту волну — то ли девятой она была, то ли двенадцатой, но огромная, выше лодки, она нарастала с носа.


    — Назад! Назад бегом! — заорал командир, но было поздно.

    Зам тоже заметил волну и, согнувшись, сильнее вцепился руками в страховочный.

    — Назад, назад! — заорал и он и начал тянуть страховочный на себя.

    Слава и Саша услышали, почувствовали и обернулись, но было поздно — волна слизала их с корпуса, как мармеладки с ладошки. Страховочный резко дёрнулся в руках зама и медленно пополз сквозь сжатые ладони. От удара волной и рывка цепи в спине его что-то хрустнуло, но боли не было, либо была, но он её не чувствовал.


    Швартовая команда ринулась из ограждения наружу.

    — Куда! Куда, блядь! — орал командир. — Все на страховку!

    У выхода из рубки немного замешкались, — передние вроде как командирского окрика испугались, а задние принялись их расталкивать и выпихивать наружу. Зама было не видно, где-то сбоку, снаружи он орал: «Бля-а-а-а! Сука-а-аа-! Скорее! Скорее! Су-у-у-ука-а-а-а!». И крик этот, без отчаяния, но хлёсткий, на грани срыва в фальцет, вырвал их наружу быстрее пинков и тычков.


    Трое выскочили без страховки и побежали на корму со спасательными кругами, двое подскочили к заму перехватить конец, но в этот момент он с глухим мокрым звуком лопнул, и зам упал на спину. Если бы не цепь, свалился бы за борт.

    Спасательные круги почти попали в цель, и до одного из них Слава почти дотронулся, но лопнувший конец инерцией откинул его назад, а там подхватила уходящая волна и через несколько минут его уже не было видно.


    Зам стоял на коленях и держался за голову: когда его отбросило, шапку он потерял. Оставшиеся швартовщики подхватили его под руки и затащили в рубку, когда отняли руки от лица, то увидели, что всё лицо его в крови, и сразу не моги понять откуда кровь — ран на голове не было. Зама трясло и, когда сняли рукавицы, увидели, что кровь шла из порезов на руках — обе ладони были разрезаны до кости, и один не выдержал вида белых костей, вывернутого красного мяса и его вырвало прямо на зама. Командир метался по мостику и, приказав рулевому сигнальщику не сводить глаз с места падения людей, начал маневрировать.

    — Человек за бортом! — объявили по кораблю.

    И Миша вскочил, потом сел, потом заметался глазами по пульту и почувствовал, как сильно задрожали пальцы, но плохие мысли погнал от себя сразу и решительно.

    — Всё будет хорошо! — сказал (почти крикнул) он вслух. — Всё обязано быть хорошо!

    Но это самое «всё» не услышало его. А может, услышало, да было занято чем-то другим, чем-то более важным. Всего на всех всегда не хватает. Это следует признать. И за неимением лучшего выхода — смириться.

    — Что там у вас происходит? — спросил в переговорное из центрального командующий, но командиру отвечать было некогда.

    — Прошу не занимать линию связи! — крикнул он в ответ.

    — Что-о-о? Я не понял!

    — На хуй пошёл, что ты не понял! — командир был в отчаянии. Он чувствовал свою вину. За то, что не настоял на своём. За то, что, больше всего от усталости, поддался на авантюрную затею старшего на борту. И теперь ему было уже плевать на приличия, условности и ранги.


    Маневрировали долго: когда стемнело, включили прожектора и шарили их лучами по покатым бокам чёрных волн. На мостике и в ограждении рубки все уже давно были насквозь мокрыми, но никто не решался сказать командиру, что дальнейшие поиски бесполезны. К тому же, зачем говорить то, что сам он знал и понимал не хуже них. В итоге не нашли ничего и на следующий день, отметив точку на карте, где погибли два их товарища, погрузились.


    ***

    Когда пальцы соскользнули со спасательного круга, Слава не отчаялся — вот она, лодка, вон они, люди, бегают, и главное сейчас — удержаться на плаву. Его отбросило волной и он запутался в тулупе и спасательном жилете, но, нахлебавшись воды, всё-таки успел тулуп скинуть. Хотел надеть жилет обратно, но не удержал — его вырвало волной из рук вместе с тулупом. Было ужасно холодно. Глаза, нос и гортань щипало от соли. Но ва-ленки — теперь надо скинуть валенки, они стали сейчас как бетонные колодки и неумолимо тянули ко дну. Маша, как же Маша с Егоркой — была единственная мысль, которая волновала его сейчас. Не сумев стащить валенки ногой об ногу, он начал нырять, пытаясь достать их руками. Один снять ему почти удалось, но волны неумолимо накатывали и швыряли его из стороны в сторону, прибивали сверху, толкали вниз, на глубину. Захлёбываясь, Слава увидел, как скрылся под водой Саша. Слава ещё попытался удержаться на плаву, но силы оставили его окончательно, мышцы начали сводить судороги от холода, и Славу окутала темнота, в последнем проблеске сознания подарив ему образ смеющегося Егорки и Маши, обнажённой, лежавшей на спине и смущающейся смотреть на него. «Ну посмотри же на меня» — подумал Слава. И это была последняя мысль в его жизни.
     
  9. Digital

    Digital Абориген

    Регистрация:
    30 мар 2008
    Сообщения:
    3,457
    Пол:
    Мужской
    Регион:
    Москва
    Водит:
    Норд, норд и немного вест. Часть III

    Их немедленно отозвали назад в базу. Шли, казалось, вечность, все ходили понурые и почти не разговаривали. Все понимали, что случилось, но осознать этого не хотели. Даже команды по трансляции отдавались в пол-голоса. Командир, спустившись с мостика, сел в кресло в чём был и только отмахнулся от старпома, когда тот сказал, что вам надо переодеться, товарищ командир. С него текла вода и под креслом образовалась лужица, его бил озноб то ли от холода, то ли от нервов. На швартовку он не вышел — швартовался старпом, а он так и сидел, глядя в одну точку. Закрывал глаза, отключаясь, а потом опять смотрел в неё же.

    По окончании швартовки старший на борту немедленно ушёл с корабля, буркнув на прощание что-то непонятное и пряча глаза от командира, как будто тот искал его взгляд, но командир даже не обратил на него внимания. Понабежало всяких: из штаба дивизии, из штаба флотилии и из политотделов всех рангов. Перебивая друг друга, они что-то говорили, что-то спрашивали и требовали немедленно доложить обстоятельства, но командир будто бы и не видел их — так и сидел молча ещё долго.

    Миша пришёл в их со Славой каюту первый раз уже после того, как вывели реакторы, и делать ему на пульте стало совсем нечего, да и глупо оставаться там сидеть: сколько ни сиди, а принять реальность всё равно придётся, невозможно всё время от неё скрываться за стержнями и решётками. В каюте Миша сел на диван (это была Славина койка, Миша спал сверху), разгладил РБ на коленях и всё никак не решался оглянуться вокруг. Жужжали светильники, иногда подкапывал кран. Других звуков вокруг Миши не было — лодка словно уснула. В изголовье Славиной кровати, аккуратно вставленная в рамочку, висела та самая фотография Маши с Егоркой, которой тогда, первый раз увидев её в общежитии, восхищался Миша. На ней Маша сидела на скамеечке в каком-то парке (Миша не узнавал в каком) в лёгком летнем платьице с глубоким вырезом на груди и держала на руках ещё совсем маленького Егорку, улыбаясь фотографу. Мише вдруг стало неудобно за то, что он тогда обратил внимание на её грудь, а не на что-то другое, и сказал об этом Славе вслух, и теперь ему было стыдно и перед Славой, и перед Машей, хотя об этом никто, кроме него, во всём мире теперь уже и не знал. Во всём мире. Фраза эта, промелькнувшая было в мозгу, не ушла, а вернулась и сжала ледяными пальцами мозг, дотронулась до груди в том месте, где сердце. И вдруг впервые Миша понял, что ничего ещё не закончилось, а только начинается. Именно ему придётся рассказать об этом Маше, на правах давнишнего и лучшего друга Славы. Мысль эта вызвала у него панику, какой он не испытывал слишком давно уже. И Миша пожалел о том, что не он был командиром этого блядского отсека с этим ёбаным лючком: одно дело, когда умер и взятки с тебя гладки, другое дело — людям в глаза смотреть и объяснять, почему ты не умер. Плакать было неправильно. Глаза щипало, но плакать, когда ты жив и сидишь в тёплой уютной каюте, а друг твой неизвестно где и его уже едят рыбы, и вот женщина с ребёнком, которая его любит и ждёт, и заявление в ЗАГС они собирались подавать чуть ли не послезавтра… И она ещё ничего не знает, и слёзы эти — её, а не твои. Неправильно плакать, а что правильно? Что делать-то теперь, а?

    Лето, неожиданно, к середине мая, пришло в Ленинград. Видимо, устав от нерешительности весны, не стало ждать своей очереди, а, отодвинув товарку, вступило в права решительно и сразу — в один день. Пышные зелёные деревья, синее, ещё не выгоревшее от зноя (а, впрочем, когда оно в Ленинграде выгорало — смех, а не фраза) небо, умытые и блестящие окна домов, чёрный, чистый асфальт: ну кто бы мог подумать, что вот совсем недавно была мерзкая зима? Маша точно не могла, да и не хотела, особенно сейчас, когда шла с Егоркой домой, и вот-вот, не сегодня так завтра должен был приехать Слава, и странно, что он до сих пор не шлёт телеграмму. Видимо, как и прошлый раз, планирует сюрприз. Ох и влетит ему от меня за это, подумала Маша, ох и накостыляю по шее этому артисту!

    Недалеко от входа в их арку стоял морской офицер и курил. Маше он показался смутно знакомым, да ещё посмотрел прямо на неё, но на это она внимания не обратила — мужчины часто смотрели на неё. Правда этот смотрел как-то странно, но как Маша не поняла — он быстро опустил глаза вниз, на небольшой чемодан, что стоял у его ног.

    — А мы его знаем, мама? — спросил Егорка.

    — Кого, Егорка?

    — Ну вот этого дяденьку, что стоял.

    — Нет, Егорка, откуда нам его знать?

    — Странно, а мне показалось, что знаем.

    — Бывает, Егорка!

    — Да, если бы мы его знали, то я бы его узнал, правда?

    — Правда, сынок, не скачи через две ступеньки,

    сколько тебе можно говорить!

    — Мама, ну я уже большой!

    — Я тоже большая. И Слава большой: видел ты, как мы через две ступеньки скачем? Вот и ты не скачи.

    Петрович был опять пьян и изрядно.

    — Вы? — пахнул он на них перегаром из своей комнаты. — Странно, чот, Машка Славона твоего нет. Уж не бросил ли тебя?

    — Ой, Петрович, так смешно, что спасу нет! Опять ты пьяный?

    — А то! Имею право, не украл!

    — Ну так и сиди у себя, да форточку хоть открой — всю квартиру завонял!


    В дверь постучали.


    — Я! Я открою! — Маша распахнула дверь. Тот самый офицер, что смотрел на них на улице, стоял на пороге.

    — Здравствуйте. Можно войти?

    — Да, а вы к кому?

    — Вы — Маша?

    — Да.

    — Я к вам. Я Миша, друг Славы, может слышали?

    — Да, конечно, Миша, заходите, а где Слава? — и Маша попыталась заглянуть Мише за спину, хотя и так видела, что там никого нет.

    — Маша. У меня плохие новости для вас, простите. Слава погиб.

    — Да? — Маша всё ещё пыталась рассмотреть, где прячется Слава. — Не поняла, что вы сказали?

    — Слава погиб.


    Маша смотрела на Мишу секунду, может две, которые показались тому не временем, а вязкой патокой, в которой застыло всё: Маша с приоткрытым ртом, Егорка на полу, снимающий ботинки, и старик в тельняшке, схватившийся за голову. А потом Маша начала медленно оседать на пол. Петрович, а следом и Миша, подхватили её под руки и усадили на полку для обуви.

    — Что? Я… не совсем поняла, что вы сказали?


    Маша всё поняла, конечно, что тут можно не понять, но картина её мира, так недавно нарисованного до мелких деталей, теперь так завораживающе осыпалась в труху, что мешала сосредоточиться на одной, самой важной мысли.

    — Пойдём-ка, малец, — Петрович обнял малыша за плечи и увёл к себе в комнату, через пару секунд оттуда донеслись звуки телевизора с выкрученной на всю катушку громкостью. Молчать Мише стало неловко, а что говорить — не ясно.

    — Я вам вещи его некоторые привёз. Если вам нужно, я не знаю, у него же нет никого, кроме вас и… меня…

    — Вещи?

    — Да. Тут пилотка его, записи кое-какие. Вот медаль, он получил в прошлом году, альбом наш, с училища ещё…

    — Пилотка?

    — Ну если вам надо, я не знаю, простите… Он любил вас очень, и я подумал, что вы тоже, знаете, может… и вам хотелось бы… Это глупо, да? Маша?


    Маша молчала и растерянно смотрела на Мишу, Миша видел, что у неё дрожат губы и лицо стало цветом, как мел. Он растерялся и не знал, что ему делать: говорить? Молчать? Пора уже утешать или просто оставить вещи и уйти?

    — А почему же вы не дали телеграмму? Я же ждала, волноваться уже начала…

    Фраза прозвучала глупо и повисла в воздухе между ними так и не оконченной.


    — Простите, мне нужно побыть одной, — Маша попыталась встать, но ноги не слушались, она остановила жестом руки Мишу, который шевельнулся было ей помочь, выдохнула, встала, прошла в ванную комнату, закрыла за собой дверь и включила воду.

    «Тоже физику не учила, — подумал Миша, — и думает, что её не будет слышно».

    Он переминался с ноги на ногу и всё ещё не знал, что ему делать— и уйти было нелепо, и стоять здесь невыносимо. Из комнаты Петровича выглянул Егорка:

    — А Слава не приедет?

    — Нет, малыш, не приедет.

    — Никогда?

    — Никогда.

    — А вы тот дяденька с его фотографии?

    — Да. Не знаю. Наверняка… Смотря какая у вас фотография. Но у нас много, где мы вместе.

    — Вы друг его?

    — Да.

    — Вы с тётей Виленой живёте?

    — С тётей… А, да — это моя мама.

    — У вас столько всего интересного дома.

    — Да? Да, наверняка…

    — У меня луноход сломался, вы не могли бы его починить? Пожалуйста.

    — Да… могу посмотреть… давай… да.

    Делать хоть что-то было намного легче, проще и понятнее, чем просто стоять и думать, что делать.

    Егорка сбегал в комнату и принёс луноход.

    — А отвёртки есть у вас? — спросил Миша, повертев игрушку в руках.

    — Отвёртки? Дядя Петя, а у тебя есть отвёртки? Петрович вышел из комнаты:

    — Там, под ванной.

    — Там Маша. Закрылась.

    — А что она там делает?

    — А мне почём знать?

    — Маша, — Петрович постучал в ванную. — Слышишь? Открой, Маша! Мне срочно! Маша! Маша, не дури там, слышишь, дверь открой!

    Петрович молотил в дверь кулаками, в ответ ему оттуда только шумела вода.

    — Военный, — обернулся Петрович к Мише, — а ну-ка! Давай!

    Хлипкую дверь выбили с первого раза: Маша сидела на полу между унитазом и ванной, обхватив голову руками и прижав её к коленям, на треск двери и протиснувшегося к ней Петровича, она не обратила ровно никакого внимания.

    — Машка, слышишь, ты не дури тут, — Петрович опустился перед ней на колени и тряс за плечи, — ты не вздумай, Машка! Давай, плачь, плачь, не держи, слышишь меня!

    — Петрович, сколько раз я просила не называть меня Машкой?

    — Не знаю, Машка, что я считал, что ли?

    — Ну я просила?

    — Наверняка просила.

    — Ну так и не называй меня так больше! Слышишь! Никогда не называй меня Машкой! — она кричала ему прямо в лицо, схватив его за тельняшку на груди и тряся изо всех сил.

    — Ну ладно, так бы сразу и сказала. Мне отвёртки нужны, я возьму?


    Егорка, услышав, как мама кричит в ванной, вопросительно посмотрел на Мишу, он слышал, что мама повышает голос, но редко. И никогда это не было злостью, просто иногда необходимостью или какими-то другими эмоциями, но не злостью.

    — Всё нормально, малыш, мама устала просто, но это пройдёт, не бойся.


    Из ванной вышел Петрович, аккуратно прикрыл за собой дверь и подал Мише ящичек с инструментом.

    — А крепкие нынче тельняшки у вас шьют. Думал душу из меня вытрясет, а тельняшка выдержала. Надо же.


    От Петровича по-прежнему разило перегаром, но других признаков опьянения не было, — трезв как стекло, подумал бы Миша, если бы не запах. С луноходом возиться долго не пришлось — просто отвалился один проводок и Миша быстро приладил его на место. Больше поводов оставаться у него не было, за всё время он так и не прошёл дальше вешалки для одежды, и опять топтаться на пороге казалось ему совсем уж неуместным. Маша из ванной не выходила, Петрович топтался тут же и, периодически, осторожно, через щёлку в двери, заглядывал к ней.

    Миша аккуратной стопочкой сложил Славины вещи тут же, в прихожей, на газетку и, не зная, как ему поступить с Машей, принялся прощаться с Егоркой и Петровичем.

    — Подожди, так как ты уходишь? — удивился Петрович. — А мы как? А она?

    И он мотнул головой в сторону ванной.

    — Так а я тут причём? Что я могу? В смысле, кто я такой?

    — Это не важно, ты друг его, как ты можешь их вот так вот, запросто, бросить? А что им теперь делать-то?


    Мишу немного злило это и отчасти потому, что он понимал, что в чём-то этот сильно потрёпанный жизнью и алкоголем старик прав. Жизнь друга уберечь он не смог (да и не мог, физически, но это не отменяет же того, что не смог) и сам сейчас, что: вот сообщил, вещи отдал и всё, иди гуляй, отпуск же — порхай, как бабочка, ебись, как конь? Но и что делать в такой ситуации, к которой он явно не был готов (просто не думал о ней с этой точки зрения), Миша плохо себе представлял. Выручил Петрович.

    — Ты это. Зайди завтра — дверь вон нам в ванную сломал, а чинить кто будет? Зайди уж, хоть дверь почини.

    — Хорошо. Обязательно зайду. Завтра же, давайте, где-нибудь после обеда.

    — Я дома круглые сутки, так что хоть бы и ближе к полночи.


    На этом и расстались. Миша напоследок потрепал волосы Егорке, который выбежал сказать спасибо за починенный луноход.


    Домой шлось тяжело и ничего не радовало: ни погода, ни весенний Ленинград, ни красивые девушки, которые проснулись от зимней спячки и массово гуляли по улицам, проспектам, площадям и скверикам. Просидев в парке дотемна, Миша видел, что вокруг всё не так: не так поют птицы, не так шелестят листвой деревья, не так звякают трамваи, не так смеются люди и, смеясь, раздражают. И хочется чего-то, а ничего не хочется. Так и сидеть бы тут до скончания веков и думать, как бы всё исправить.

    Дома было тихо: мама тоже переживала из-за Славы, теперь ещё больше боялась за сына и сочувствовала Маше, даже предлагала поехать вместе с Мишей к ней, но Миша счёл это совсем уж ерундовой затеей: не маленький, сказал он маме, справлюсь и сам. Что как-то


    справится было понятно, но волновалась Вилена Тимофеевна совсем не за него, а за Машу — хоть уже почти и не болело, но каково это, потерять мужа, она помнила хорошо. А каково это — потерять любимого человека в тот момент, когда чувства только зародились и особо остры, особо глубоки и бескомпромиссны, хорошо могла себе представить.

    — Ужин накрывать?

    — Нет, мама, спасибо, я не голоден.

    — Посидишь со мной?

    — Позже, мама, я к себе, надо побыть одному.


    «Отчего так глупы и упрямы эти взрослые дети? — думала Вилена Тимофеевна, убирая в холодильник фаршированную утку и салаты: праздничный обед, приготовленный ею к приезду сына, пожалуй, так и придётся выбросить нетронутым. — Отчего они думают, что свои чувства надо скрывать от родителей? Отчего стесняются нас и так любят уединяться? Одиночество — единственное, чего у меня сейчас в избытке, и я с превеликим удовольствием поделилась бы им с кем-нибудь. С кем угодно. Но, как хорошо, что он дома!».

    Миша сидел в своей комнате на полу, свет не включал. Фонари с улицы светили жёлтым квадратом окна на него и на пол вокруг него, где были разложены остальные Славины вещи: какие-то конспекты, какие-то грамоты, какие-то дневники и парадная фуражка, сшитая на заказ в Севастополе, носить которую Миша не планировал, а вот, что отдал пилотку Маше немного жалел — пилотку он бы носил. Из одной тетрадки выскользнула на пол та самая фотография, где Маша с Егоркой сидели на скамейке и смеялась. Миша долго её разглядывал, потом встал и подошёл к окну: об него уже давно бился мотылёк и уже мешал. Миша, аккуратно словив, выбросил его в форточку и, прижавшись лбом к стеклу, проследил, как он резво рванул к фонарю, расталкивая своих собратьев и борясь с ними за право умереть первым, а после долго смотрел на бледную ноздреватую луну. Маша ему нравилась, но думал он сейчас об одном: сколько пройдёт времени и что должно случиться в её жизни, чтоб она смогла вот так же, как на фото, от души, смеяться?


    ***

    С утра в квартире было тихо и это казалось странным: Петрович спал чутко и всегда слышал, как Маша с Егоркой утром уходят. Провалявшись в кровати до восьми, он решил сходить попить воды да заодно уже и вставать. На кухне был Егорка, он сидел за столом и ел криво отрезанный кусок булки, намазанный маслом и вареньем. Варенье было на столе, на руках и по всему лицу у Егорки.

    — Завтрак чемпиона?

    — Угумн…

    — Не говори с набитым ртом, тебя мама не учила? Егорка старательно прожевал:

    — Больше ничего не нашёл съедобного.

    — А чего ты не в садике?

    — Мама сказала, что сегодня не пойдём никуда.

    — А сама-то она где?

    — Лежит.

    — Плачет, что ли?

    — Нет, в стенку смотрит и молчит. Попросила меня сходить и самому позавтракать, а если не найду ничего, то тогда уже её звать.

    — И ты решил не звать?

    — Она странная какая-то, как будто устала очень. Но мы же не делали ничего вчера, и всю ночь она же ничего не делала. Пусть полежит.

    — Так, положи-ка этот кусок на тарелку. Я тебе сейчас чего-нибудь сварганю на завтрак, а потом уже сладкое.

    Петрович пожарил яичницу (решил, что это быстрее и полезнее на завтрак, чем макароны с тушёнкой), покормил Егорку и включил ему телевизор. Сам долго курил на кухне, молча с кем-то разговаривал, что видно было по жестикуляции, а потом постучал в дверь Маши. Никто не ответил, и Петрович осторожно приоткрыл дверь:

    — Маша? Ты тут одетая хоть, а то я вхожу?

    Ответа не последовало. Петрович вошёл — Маша лежала на постели в той же одежде, в которой пришла вчера с работы, свернувшись калачиком и глядя в стену. Петрович пододвинул стул и сел. Покашлял — ноль реакции.

    — Ты на работу-то чего не пошла? А лежишь чего? Плохо тебе? Может доктора позвать? Или что теперь: всю жизнь лежать будешь? Нет, ты полежи, раз надо, дело-то такое, мать, я понимаю. Сам не раз… это… ну, в общем… терял. Но то на войне всё было и там не так, там привыкаешь и просто ждёшь своей очереди, а тут, да… кто бы мог этого ждать…

    — Петрович… — Маша зачем-то шептала. — Тут я, ну, говорю же…

    — Егорку покорми…

    — Да покормил уже, что я, без понятия совсем по-твоему?

    — Спасибо тебе, Петрович…

    — Ты это, — Петрович встал, подтянул одеяло и накрыл им Машу, — лежи, короче, если что — зови. И, знаешь что, ты вот не ревела, я слышал, а зря. Не держи в себе — легче будет… ну… ладно… пошёл, значит, я… Лежи.

    С этим надо было что-то делать, но что — пока было неясно. «Ладно, — подумал Петрович, — подождём удара, а там будем подстраиваться!». Ужасно хотелось выпить, но, судя по всему, придётся терпеть.


    Миша пришёл к обеду (Маша из комнаты так и не выходила), переоделся у Петровича и взялся за дверь. Когда уже заканчивал, из комнаты вышла Маша, и Миша узнал её не сразу: бледная, растрёпанная с блуждающим взглядом и в помятой одежде — она была не очень похожа на ту, вчерашнюю, которую он увидел на улице. И не сказать, что выглядела прямо вот намного хуже (особенно если ты помнил, как она выглядела вчера), но какое-то безумие будто поселилось в ней и выглядывало наружу, отталкивая от себя со страшной силой. Маша, выйдя, растерялась: со спины Миша в тельняшке и брюках был не прямо как две капли воды, но похож на Славу, да и не то, что офицеры, а и просто молодые мужчины давно не бывали в их доме и вот на днях был Слава, а теперь — он. И Маша на миг всполошилась, растерялась, и злость за глупую шутку, вместе с отчаянной радостью, колыхнулись где-то внутри и ринулись к глазам и к горлу, а потом Миша обернулся, как-то неловко попытался улыбнуться, как-то неуклюже кивнул и наваждение схлынуло, как и не было его, и тоненькая ниточка внутри неё, на которой висела надежда неизвестно на что, звонко лопнула, больно ударив внутри, и слёзы вдруг хлынули потоками, — не больно, не стыдно, не обидно, а просто потекли. Маша захлопнула дверь, Миша вернулся к работе. «Надо же как-то утешить, что-то сказать, приободрить, — думал Миша, — может, даже надавить на то, что Славе бы этого не понравилось, что он бы этого не хотел, а хотел бы только радости для неё, только счастья, но, блядь, какое же это будет враньё! Слава подолгу сидел с её фотографией, разговаривал с ней во сне и уж точно не хотел лежать на дне и желать ей оттуда счастья. «Ну почему не я, чёрт, насколько бы это было легче!»


    — А ты рукастый! — сказал из-за спины Петрович, неизвестно как там появившийся. — Можешь шабашить, пока в отпуске.

    — Я и не то ещё могу, я же этот, как его, профессионал.

    — Ага. Ясно-понятно, что не труба на бане. Пойдёшь сейчас?

    — Пойду.

    — И что?

    — И ничего. Просто пойду.

    — А пойдём-ка по стакану, если не брезгуешь с пролетариатом.

    — А пойдём. Если и брезгую, то потерплю.

    — Слушай, — Петрович занюхал первую рукавом, — а у тебя планы там какие на отпуск грандиозные?


    «Вот неделю назад, буквально, были», — подумал Миша.

    — Да нет. Никаких. Похожу тут… по городу. Съезжу, может, куда. Наливай, чего ты ждёшь-то? Второго пришествия?

    — Ты бы знаешь чего… помог тут мне.

    — Я?

    — Ну.

    — С чем?

    — С ними, — и Петрович кивнул головой в сторону кухонной двери.

    — С ними-то как я тебе помогу?

    — Не знаю, у тебя же высшее образование, а не у меня, вот ты и подумай. Но смотри: вот Маша с твоего прошлого прихода из комнаты не выходила, но тишина была, а теперь — слышишь (оба прислушались): ревёт. Значит и до завтра не выйдет, а Егорку надо бы в садик отвести, он сегодня целый день в квартире просидел. Да и к ней на работу сходить бы надо — объяснить ситуацию, а то, знаешь, слёзы-то высохнут и жизнь надо будет продолжать, а как, без работы-то?

    — Ну, в принципе, могу, да. Объясни мне, где садик и её работа, всё организую. Я с людьми разговаривать умею.

    — Это я вижу. А сегодня?

    — А что сегодня?

    — Макароны с тушёнкой у нас и шаром покати. Ну полбулки ещё есть, ты в магазин бы сходил, что ли, и Егорку с собой взял — проветрить его.

    — Я с детьми не очень как-то… не умею.

    — Да ты не ссы — он же не грудной, титьку ему давать не надо, да и Егорка парень самостоятельный, за тобой ещё присмотрит.

    — Ну давай тогда по третьей, и мы двинем!

    — А остальное?

    — Петрович показал бутылку.

    — А остальное — потом! Я же не могу с ребёнком по улице пьяный ходить!

    — Тоже верно. Ну… давай… не чокаясь.


    Егорку надо было одеть — не вести же его на улицу в колготах и рубашке. Петрович осторожно зашёл в комнату Маши — она не обратила на это никакого внимания, но плакать стала тише, даже не плакала, а лежала и всхлипывала.

    — Машка, это я… ой, Маша, простите старческий маразм, я тут кое-что… взять надо. Ты лежи-лежи, я аккуратно, это по делу, не переживай. Я тут… сейчас… секундочку… а, ну вот… всё… пошёл-пошёл…

    Своих детей Петрович никогда не растил, чужих всё время не то, что прямо избегал, но старался держаться в стороне от бытовой составляющей. Миша в этих делах тоже был подкован слабо, да, к тому же и не на все копыта — только и помнил, как его самого одевали, хорошо ещё, что мода с тех пор не сильно изменилась. Кое-как они снарядили Егорку и обрадованные тому, что уже и полдела сделали, отправились на прогулку.

    — Вы там смотрите на дороге внимательно только! — крикнул им вслед Петрович.

    — Да не маленькие! — ответил Егорка, а Миша промолчал, потому что хотел сказать то же самое, но успел только открыть рот.

    Едва Петрович захлопнул дверь «Дерзят ещё!» из своей комнаты выскочила Маша:

    — Где Егорка? Петрович, я же… на тебя… я…

    — Спокойно, Маша, они с Мишей пошли в магазин и прогуляться, тебе не о чем волноваться.


    Петрович неумело и робко, как хрустальную вазу, приобнял Машу за плечи, заглянул в глаза (красные, опухшие и когда-то карие, а теперь и не поймёшь какого цвета):

    — Успокойся… деточка (на слове «деточка» он споткнулся), всё будет хорошо, поверь мне.

    Маша неожиданно, резко обняла Петровича, уткнулась ему в плечо и заплакала громко и некрасиво.

    — Ну-ну, деточка, ну-ну… поплачь, оно, дело такое, нужное, поплачь…


    ***

    — А ты Славу давно знаешь? — Егорка шёл, стараясь шагать широко, рядом с Мишей, крепко держа его за руку.

    — Очень давно. Лет десять уже, закадычные мы с ним дружки.

    — А что такое закадычные?

    — Это не разлей вода (а вода-то и разлила — тут же дошло до Миши, но виду он не показал). И в горе мы с ним, и в радости, и делимся друг с другом всем. Вот всё у нас общее (говорить о Славе в прошедшем времени Миша ещё не научился).

    — Хорошо вам.

    — Да.

    — А он же папа мой?

    — Кто?

    — Ну Слава.

    — Слушай, ну да, выходит, как и папа был бы, если бы вот не случилось…такое…

    — Он умер?

    — Да, Егорка, умер.

    — Заболел?

    — Можно и так сказать. Но ты не грусти, знаешь, он бы не хотел, чтоб ты грустил (врать Егорке было отчего-то легче), он бы хотел, чтоб ты радовался жизни и приключениям и свою маму чтоб поддерживал. Ты теперь старший мужчина в семье — на кого ей опереться теперь?

    — Он хороший был, — вздохнул Егорка, — и всё равно мне грустно.

    — И мне, Егорка, грустно, и маме твоей грустно, но что поделаешь: жизнь, Егорка, штука такая, не всегда весёлая.

    — А ей теперь всегда будет грустно? А мне?

    — Нет, не всегда, навсегда ничего не бывает, и грусть тоже пройдёт.

    — А сейчас кажется, что нет.

    — И мне кажется, что нет, но, вот увидишь, пройдёт.

    — А ты не обманываешь?

    — Я? Я никогда не обманываю, тем более детей. А не хочешь ли ты мороженого, например? Не то, чтобы помогает от грусти, но и не мешает же ей?

    — Я не знаю, мне, наверное, нельзя, я же ещё не обедал.

    — Дело поправимое — вон столовая, пойдём по котлете ударим, да и делов!

    — А зачем нам ударять по котлетам?

    — Съедим, значит, это просто выражение такое.

    — Взрослое?

    — Да нет, обычное.

    — Смешно звучит. А меня не наругают, если я так скажу?

    — Нет, что ты! Ну так как, насчёт котлет, а потом мороженого?

    В столовой по причине буднего дня и времени далеко за обед посетителей почти не было. Миша быстро провёл ревизию блюд (а за годы учёбы в военном училище и службы уж что-что, а нравиться поварихам он научился и исполнял это всегда филигранно) и от первого решено было отказаться — взяли макарон с сыром, тефтели и по компоту. Салат? Нет, сказал Миша, капусту оставим парнокопытным, а мы, хищники, предпочитаем мясо. Ну и макароны. Мороженое решили есть в парке на лавочке — и Егорка больше кислорода получит, и Миша по нормальному солнышку истосковался. Ели мороженое и кормили припасённым из столовой куском хлеба голубей, Егорка расспрашивал про морскую службу — всё никак не мог решить, кем он станет, когда вырастет: космонавтом, пожарным или моряком, и Миша охотно поддержал эти его выборы профессий, но настаивал, что моряком всё-таки лучше всего. Они уже съели мороженое, а голуби склевали весь хлеб и топтались вокруг, нагло заглядывая в глаза, а Миша всё перечислял преимущества, загибая пальцы, а, когда они заканчивались, разгибал и загибал их вновь и выходило, что, как ни крути, а нет более достойного занятия для такого красивого и умного мальчика, как Егорка в будущей его жизни. Потом они ещё погуляли, и Миша вслух удивлялся, как в такого маленького Егорку помещается столько много вопросов, а про себя думал, что дети, оказывается, не так уж и страшны и неудобны, как он думал раньше, и, мало того, что общаться с Егоркой оказалось приятно, но ещё он впервые с момента гибели Славы смог отвлечься от бесконечных мыслей об одном и том же, об одном и том же, но с разных сторон и смог думать об этом отвлечённо.

    Зайдя в магазин, они купили продуктов, но Миша, не больно умея готовить и не сильно разбираясь в кухонных делах, ходил по магазину растеряно: не себе же продукты покупал и, в итоге, набрал того, что он считал полезным: кашу «Геркулес», замороженные пельмени, полуфабрикаты шницелей, гречку, молоко и кефир.

    Маша ждала — она вышла из комнаты сразу, как только они вошли. Она пыталась привести себя в порядок, но выглядела не намного лучше, хоть была умыта, переодета и причёсана.

    — Миша… слушайте, я хочу сказать, вы меня простите, пожалуйста, я… так неудобно вышло, но… спасибо вам… вы не должны были…


    Миша остановил её жестом руки:

    — Перестаньте, Маша, здесь не за что извиняться и вы совсем меня не обременили.

    — Хорошо. Мне Пётр рассказал про свои просьбы к вам, так вот — ничего не надо, слышите? Ничего. Я сама справлюсь, а за прогулку спасибо.

    — Но мне не тяжело, я могу помочь.

    — Нет, не стоит. Я сама должна, мне же с этим жить, так что же откладывать.

    — Ну как знаете, но вот телефон я здесь наш напишу, если что-то понадобится, вы без всяких неудобств просто звоните и всё, давайте так договоримся?

    — Да, хорошо.

    Маша забрала Егорку и увела его в комнату.

    — …а Миша к нам ещё придёт? — услышал он вопрос Егорки, но что ответила Маша уже было не разобрать.

    Из кухни выглянул Петрович и вопросительно качнул подбородком. Миша показал ему сумку с продуктами, Петрович махнул — проходи. Аккуратно, чтобы не тревожить Машу, они прикрыли дверь в кухню, разложили продукты и сели допивать водку.


    ***

    Маша и вправду собиралась на следующий день начинать заново жить. Радости или лёгкости от этого заново она не ожидала и, если бы не Егорка, то вообще не понятно, как бы собиралась выходить из своего состояния, когда и какими усилиями. Но утром оказалось, что планировать и выполнять — несколько разные вещи. Вторую ночь проведя почти без сна, Маша чувствовала себя неожиданно старой, тяжёлой и абсолютно бессильной и оттого решила, что Егорку в сад она отведёт, но на работе попросит отпуск, тем более, что, собираясь выходить замуж и проводить медовый месяц, а потом и вовсе уезжать, заранее об этом договорилась.

    Начальник внимательно её выслушал, хотя говорила она мало и, к её некоторому ужасу, даже обрадовался, что Маша никуда не уезжает — он давно прочил ей продвижение по службе и собирался назначать начальником отдела, а после уже и своим заместителем. Отпустить Машу в отпуск согласился сразу и вчерашний прогул ей с готовностью простил — причина, мол, уважительная и что мы, не люди тут? После получения его согласия, Маша почти не слушала, что он говорил, а он говорил и уйти ей было неудобно, но и выслушивать его советы о том, как правильнее позабыть о печали и вернуться к нормальной жизни, долго она не смогла бы. К какой нормальной жизни? Как теперь жизнь может быть нормальной? Он что — вообще ничего не понимает, сидит упитанный, с красной рожей и с пятном на рубашке, которое прикрывает галстук, но вон оно — его всё равно видно и курит, поминутно стряхивая, словно торопясь куда-то, а, по сути, куда ему торопиться? А ей куда? А, главное, зачем? К счастью, зазвонил телефон и по тому, как он подскочил, как бросил окурок в пепельницу и как даже встал с кресла, чтобы говорить, было понятно, что звонит кто-то важный, какой-то такой же толстяк, но из другого кабинета этажом повыше, и Маша, торопясь чтоб не окликнули, ушла.


    Идти домой не хотелось, да и что там делать? Надо было, наверняка, купить каких-то продуктов, может стирального порошка или соли. А есть у неё стиральный порошок? А соль? Есть? Как странно, что позавчера она всё помнила и знала, что ей делать, когда и как, а сейчас вот, как будто улитка, выцарапанная из своего панциря, не понимает вообще ничего. А спички? Нам нужны спички? У нас же газ на кухне?


    Так она шла и шла, плетя из своих мыслей кокон, который обволакивал её, как шар, и создавал вокруг неё пустоту — вакуум и, если выглянуть из него наружу, то видно, как вокруг ходят люди, разговаривают и некоторые из них даже улыбаются, едут машины и течёт куда-то жизнь, но внутри него ничего почти не слышно, только эхо, и время тоже остановилось и стало тугим и душным. Люди обходили её стороной несколько дальше необходимого, и Маша думала, что это оттого, что она ужасно выглядит, пока не увидела своё отражение в витрине магазина, а когда увидела, то поняла — это потому, что шла она не одна. Отражение её двоилось в стекле и казалось, что за правым Машиным плечом стоит ещё одна Маша — более тёмная, более прозрачная и более пустая. «Это горе моё, — решила Маша, — теперь вот так и будет ходить за мной по пятам» и ей показалось, что та, вторая Маша, даже кивнула ей в ответ — да, подруга, ты права в кои-то веки и вот она я, с тобой теперь мы неразлучны, своди хоть меня в кино, я не знаю, или на каруселях покатай.

    И потом Маша так и чувствовала за спиной своей, почти вплотную и чуть справа, ту тень: чувствовала, как она дышит ей в затылок, как неуклюже топает по асфальту и как пытается заглянуть ей в лицо, чтоб проверить всё ли в порядке и на месте ли потухший взгляд, стоят ли в глазах слёзы и нет ли на лице улыбки. Осваивалась, тварь.

    Бродили так они почти что до вечера и, перед тем, как забирать Егорку, Маша зашла домой — занести сумки с продуктами и всем, что она накупила, всем, что попадалось ей под руку и казалось нужным. Петрович был трезв и ждал её.

    — Пришла? Ну хорошо. Как у тебя? Отпросилась в отпуск? А за Егоркой сама пойдёшь или мне сходить? — засыпал он её вопросами, помогая нести сумки на кухню.

    — А откуда у нас всё это? — спросила Маша про шницеля, консервы и пельмени в холодильнике.

    — Это? Это Миша вчера в магазин сходил, я просил его.

    — Мы же должны с ним рассчитаться.

    — Не думаю, Маша. А это что ты купила? Тёрку?

    — Да, я подумала, что нам нужна.

    — Так у нас же есть, смотри, — вот. Две штуки. Ну, не пропадёт, правильно, а спичек-то теперь и до третьего пришествия хватит. И соли. Так что ты — сама в садик? Сходить с тобой? Я рядом не пойду, позорить не буду, ты не переживай.

    — Петрович. Вот ты старый уже, а такой дурак бываешь. Именно о том, чтоб ты меня не позорил, я только и думаю день и ночь. Жди нас, вон шницелей нажарь, Егорка их любит, а мы скоро будем. А молоко-то у нас есть?

    — Есть. Вот Миша вчера купил, а вот ты сегодня.

    — Значит завтра все кашу есть будем, чтоб не прокисло. Готовься.

    — Вот ты мне не угрожай только! Я, знаешь, воробей-то подстреленный, меня кашей не проймёшь.

    — И кефир у нас тоже есть, — крикнул он ей уже вдогонку, — и булка! Всё у нас есть, ничего больше не покупай, слышишь?


    Слышу, хотела сказать Маша, но не сказала — к чему тратить силы, если её ещё ждёт ночь без сна, да, пожалуй, что и не одна и силы пригодятся.





    Часть II


    Миша почти не выходил из дома — сбегает в магазины или ещё по какому поручению мамы и сидит в своей комнате: то старые фотографии смотрит, то книги читает, то просто в окно смотрит. Когда мама спрашивала его почему так, он отшучивался и Вилену Тимофеевну почти не пугало это его состояние — он был с ней, как обычно, учтив, в себе не замыкался и общался охотно, только держался чуть более отстранённо, чем раньше. И это, с одной стороны, было хорошо для неё (много времени проводила с сыном), но, с другой стороны, помня обычные его отпуска, когда чуть не раз в неделю он приводил знакомить с ней свою новую «вот точно уже будущую жену», всё-таки тревожило не на шутку.

    — Мишенька, — постучалась она к нему в дверь, — можно? Я бельё постельное поменять.

    — Мам, да и так можно, что ты как маленькая, повод какой-то всё ищешь: позавчера же бельё меняла.

    — Я не как маленькая, а как воспитанная интеллигентная женщина! Пойдём, Миша, чаю попьём?

    — А давай здесь, я сейчас на столе уберусь, тут вид из окна лучше.

    — Эх, не зря папа себе эту комнату под кабинет выделил.


    Комната была не самой большой, но из-за высоких потолков могла показаться и огромной. Солидный письменный стол, основательный, с двумя тумбами (теперь таких уже и не делают) стоял в комнате прямо посередине и, сразу видно, — был здесь главным. Большое окно выходило в соседний двор, в скверик с тополями, а из мебели, кроме стола, был только небольшой диван (на котором Миша и спал) с огромной картой мира на стене над ним и книжные шкафы от пола и до потолка, в которых за стеклом жили теперь не только книги, но и Мишины модели кораблей, собирал которые он с детства. Да и сейчас, иногда, клеил или мастерил сам.

    Миша аккуратно сложил по стопкам разложенные на столе фотографии и какие-то свои записи, всё убрал в коробки и поставил в шкаф, потом помог маме с чашками и чайником.

    — Поужинать, может, хочешь?

    — Да нет, мама, обедали же недавно.

    — Ну, как знаешь, тебе сахара сколько? Вот я что спросить у тебя хочу, только ты не обижайся на меня, будь так добр — ты отчего из дома не выходишь почти, сидишь тут днями и ночами, уж не в монастырь ли собираешься?

    — Мам, ну скажешь тоже! Просто не хочется, настроения нет.

    — А как же твои вечные романы, Миша? Я мама, и ты меня стесняешься, я понимаю, но я же вижу, что вот ты бегал день и ночь, как в горячке, за каждой юбкой и я, хоть и женщина, но гордилась даже тобой: какой ты у меня и красавец, и умница, и как легко сходишься, да, чего уж там, ещё легче расходишься со своими пассиями, а тут — как подменили тебя.

    — Да надоело, мама. Вот честно, хочешь верь, а хочешь — нет, но скучно от этого и даже думать об этом скучно. Всё одно и то же и всё кончается ничем, а тут, видишь как: вот жизнь она есть, а вот ветерок дунул и нет её. Чего-то другого хочется, чего-то большего. Не слишком я высокопарен?

    — В меру, вполне в меру…


    В прихожей зазвонил телефон.

    — Я возьму, — Вилена Тимофеевна вышла, — Миша, тебя!

    — Алло.

    — Миша, ты?

    — Я, а вы кто?

    — Не узнал? Такие вы, нынче, с глаз долой — из сердца вон.

    — Петрович? Ты?

    — А, вспомнил-таки! Слушай, я же по делу тебе звоню, давай без предисловий. Ты чем занимаешься вообще?

    — Я? Да вообще ничем. А что, дело есть?

    — Есть, Миша, есть. Ты приди к нам, слушай, зайди как-нибудь, ну, вроде как ко мне, или ещё по какому делу…

    — А что случилось?

    — Ничего. Ничего, Миша, не случилось и, боюсь, что ничего и не случится, если мер не принимать.

    — Да ты о чём?

    — Я о Маше. Она в отпуске же, но как тогда сходила, так выходит только Егорку в сад отвести и забрать.

    — Плачет?

    — Нет, уже нет, но и не живёт, вообще ничего, как призрак по квартире ходит, или у себя сидит и в окно смотрит, посадишь есть — ест, не посадишь — не ест. А что мне делать с этим, Миша? Я и так и этак, всё без толку, может, ты? Может, мы вдвоём? Ну сколько так будет продолжаться?

    — Не знаю, Петрович, я не сказать что специалист в этих делах…

    — Да бабник ты, Миша, сразу по тебе видать, может… ну…

    — Что ну?

    — Ну пригласишь там её куда, знаешь, отвлечёшь… как-нибудь. Что скажешь?

    — Неправильно это как-то, Петрович, вот что я думаю.

    — А ты меньше думай! Ты слушай, что тебе старшие говорят, а то вы со своими «правильно-неправильно» так и сидите в жопе вечно: то вам не так выглядит, это вам не так пахнет, тут люди что подумают… Сам-то как, в тоске небось, сидишь и куда себя деть не знаешь? Вот и она — так же. Ну так встретьтесь, поговорите, может, легче станет, может, вдвоём-то проще горе пережить, а? Не думал об этом? А, если кто осудит, что неправильно, так ты на меня всё вали — Петрович, мол, змей, искусил и заставил шантажом и обманом. Понял? Да что ты стучишь своими копейками, не видишь — говорю я? По лбу себе постучи, умник! Понял, спрашиваю? Давай там, сопли не жуй, тут очередь к таксофону. Так что я жду.

    В трубке запикало.

    — Кто это был, если не секрет?

    — Это Петрович, старик, который в коммуналке с Машей живёт.

    — А, знаю, Маша о нём рассказывала, милый довольно старик, судя по её рассказам. А чего он хотел?

    — Хотел, чтоб я Машу отвлёк как-то, пока она совсем с ума не сошла.

    — Ты?

    — Я, мама, я! Именно так я и сказал. Слушай, мне одному побыть надо, ладно? Все вопросы — потом.


    Миша не хамил, хотя был на грани, и Вилена Тимофеевна удивилась, отчего так резко переменилось его настроение, но, подумав, начала понимать отчего и опасаться, что добром это всё не кончится.


    Звонок Петровича взволновал Мишу не на шутку, и оставаться дома, чтоб спокойно подумать, он не мог. Почти в чём был, надев только туфли, он вышел в соседний двор. Уже вечерело, в скверике было спокойно, пахло листвой и остывающими от дневного тепла стенами домов. Если бы не белые ночи, то, пожалуй, стало бы уже совсем темно. Усевшись под тополем, старым своим знакомцем, Миша подумал, что вот ведь как бывает — такая шикарная погода, при таких никудышных жизненных обстоятельствах.

    — А ты подобрел, братишка, я смотрю! Стареешь! — Миша похлопал тополь.


    Тополь угрюмо молчал в ответ — видимо, до сих пор не мог простить ему надписи «Миша+Люда», вырезанной на нём лет уж этак с десять назад перочинным ножиком, сразу после выпускных экзаменов в школе — когда Миша собирался жениться чуть ли не раньше, чем поступить в училище. С тех пор сколько уж имён было, приходило и уходило, а надпись эта до сих пор видна, почти заросшая, но вон она — смотрит с укором: эх, Миша, Миша, зря только кровь мне пустил.

    Маша ему нравилась и, впервые увидев её на фотографии, он даже сказал Славе, что вот, надо же, как везёт некоторым олухам: ничего не делают, а на тебе, — призы получают! Дружба давала право на откровенность. Теперь, встретив её в жизни, он подумал, что у них всё могло бы получиться, но крамольность этой мысли испугала его не на шутку, и он старательно отогнал её прочь. А тут этот Петрович! И благородно помочь невесте погибшего друга и стыдно от того, что сам-то ты знаешь, что помогаешь не только от того, что весь из себя рыцарь, а и оттого ещё, что и самому эта невеста нравится и при других обстоятельствах ты бы бежал на штурм любых башен с любыми драконами, заломив рога за спину и трубя, как благородный олень. Но что если никому об этом просто не говорить? Никто же и не узнает, а Слава чего мог бы ещё желать, спроси его кто про такой поворот событий? Нет, ну правда? Чтоб она всю свою оставшуюся жизнь провела в гордом одиночестве, кутаясь в чёрное? Да и всю жизнь она не сможет, это как пить дать. Ну поболит и будет щемить какое-то время, а потом страх одиночества, неопределённость будущего и просто даже желание устроить свой быт, очевидно, толкнут её к новым отношениям, а повезёт или нет, это бабушка надвое сказала. Нет уж: Славу он знал хорошо и Слава был совсем не такой, чтоб желать своей любимой неизвестно чего. И если кому и предстояло стоять за его спиной, то пусть уж лучше это будет Слава. И мысли эти, которые Миша крутил в своей голове и так и этак, с одной стороны приносили облегчение и радовали, что можно вот так вот просто взять и решиться, а, с другой, — никак не могли найти верных путей, чтоб показать ему, что никакой он не подлец. В итоге Миша решил, что попробует, а там — как получится, но если даже ничего и не выйдет, то он всё равно будет помогать Маше с Егоркой столько времени, сколько того потребуется. На этом он остановился и принялся за то, что умел делать хорошо, — составлять план.


    ***

    Дни шли друг за другом, не оставляя за собой следов: Маша не замечала их и сколько их прошло, не знала, да и знать не хотела. Если бы не Егорка, то и ночи от дней отличались бы мало: та же серая стена в окне была чуть темнее ночью, вот, пожалуй, и всё. Егорка неожиданно повзрослел, стал к ней более внимателен и даже меньше шалил (она не видела, что они творят в комнате у Петровича). И если раньше Маша чувствовала к нему любовь, безграничную, как космос, то теперь к этой чистой любви примешался откуда-то страх, и она стала бояться за него: не выпускала его руки из своей, когда они шли по улице, выходила с ним во двор, когда он бежал туда играть, по сто раз за ночь проверяла, хорошо ли он укрыт одеялом, щупала его лоб и слушала его дыхание и даже снова стала пробовать локтем воду, которую наливала ему в ванну. А однажды даже наорала на Петровича за слишком горячий суп, чем удивила и самого Петровича и Егорку.

    — Ветер под носом есть, ничего, — Петрович не обиделся или, если даже и обиделся, то виду не показал.

    — Ветер под носом? Это как? — удивился Егорка.

    — А вот так, — и Петрович со всей силы подул на него, отчего оба рассмеялись, а Маше стало неудобно и потом она долго извинялась, а Петрович только отмахивался от неё рукой.

    Пить он стал заметно меньше и в основном по ночам, когда они уже спали. Начал убираться в квартире (раньше не делал этого потому, что баба раз есть, то нечего мужику веником махать), каждое утро выходил провожать их и внимательно (но Маша не замечала) следил за каждым её жестом, каждым движением и каждым словом. По вечерам они обычно играли в лото или в домино, а однажды Петрович принёс колоду карт, но Маша замахала на него руками и категорически запретила.

    — А чего такого-то, — не понял Петрович, — я обычную колоду принёс, без всяких мамзелей.

    — Да ты что! Узнают ещё в садике!

    — А откуда они узнают, если мы им не скажем? Правильно, Егорка?

    — Да, Петрович, ещё и врать моего сына научи!

    — И не тому ещё научу, не боись, Машутка!

    Когда пришёл Миша, они как раз собирались за партию в лото.

    — Миша? — удивилась Маша, открыв дверь.

    — Помните? Это хорошо, можно заново не представляться!

    — Миша! — Егорка явно обрадовался его приходу, он рассказывал маме, что никто с ним не разговаривал как со взрослым, кроме Славы и Миши, и Маша сейчас это вспомнила. И вспомнила про Славу, хотя и не забывала совсем, но старалась не думать и почувствовала, как в глазах опять щиплет.

    — Я ненадолго, вы не расстраивайтесь, Маша. Егорка, держи, тут тебе мама передала кое-что.

    — Ух ты! Глобус! Настоящий! Старинный!

    — Ага. Говорит, что тебе понравился, когда в гостях у нас бывал. Вот тут тебе ещё напекла она всякого, ну и конфеты какие-то.

    Эти воспоминания, как она ходила к Мишиной маме, когда ждала Славу, снова нахлынули и потащили назад, в ту депрессию, из которой она ещё не выбралась, но уже смогла хотя бы выглядывать наружу.

    — Спасибо, Миша, — даже ей самой её тон показался чересчур сухим, — вы что-то хотели ещё?

    — Маша, как тебе не совестно, — вступился Петрович, — хоть пройти пригласи человека!

    — Ничего-ничего! Я на минутку, буквально! Маша, мы хотим пригласить вас с Егоркой завтра покататься по Неве.

    — Вы с мамой?

    — Нет, — и Миша засмеялся, — мы с экипажем нашим. У нас завтра день экипажа и мы собираемся, кто может, и меня попросили вас тоже привести. Славу вспоминать будем, говорить о нём. Вам, я думаю, нужно быть.


    Маша запаниковала до слабости в ногах.

    — Это нужно, Маша, — продолжил Миша, — и нам нужно и вам. И ему было бы нужно, понимаете?

    — Я горячо поддерживаю выступающего! — высказал Петрович своё мнение.

    — Мам, ну пожалуйста, ну давай пойдём!

    Эта просьба Егорки всё и решила. Подумав, Маша осознала, что он истосковался по какому-то веселью, каким-то приключениям и по мужской компании, в конце концов.

    — Хорошо, если это удобно, конечно, — согласилась Маша.

    — Вот и чудесно! Петрович, ты, может, тоже с нами? — Не, не, не, не, не! Я с сорок пятого года к воде глубже ванны не подхожу! Наплавался вдоволь, спасибо уж!

    — Как знаешь. Ну так я зайду завтра за вами в десять. До свидания.

    Миша раскланялся и, пожав руки Егорке и Петровичу, ушёл.


    — У него одеколон такой же, как у Славы, — зачем-то вслух сказала Маша.

    — Да больно удивительно, да. Целых три сорта в магазине! — съязвил Петрович.


    ***

    Готовиться к мероприятию Маша стала только наутро, — пообещав вчера быть, забыла об этом совсем (как и обо всём остальном забывала в последнее время), и только когда Егорка разбудил её в восемь, уже одетый и даже в кепке, спохватилась, что надо бы как-то подготовиться. Миша (в парадной форме) пришёл сильно заранее, едва за девять часов, и Маша попросила их всех посидеть в комнате у Петровича и не мешаться у неё под ногами и, пока собиралась, слышала, как они там что-то оживлённо обсуждают и даже над чем-то смеются, и Егорка смеялся тоже, что было ей особенно приятно: его смеха, такого задорного и звонкого, она не слышала уже давно и только сейчас поняла это и, поняв, осознала, как же сильно ей этого не хватало.

    На причале их уже ждали, и Маша, не зная сколько это — экипаж, удивилась тому, как их много, но потом оказалось, что набралось их здесь едва половина: приехать смогли не все и только из ближайших к Ленинграду мест, да из Белоруссии и с Украины — остальные либо не успевали, либо не ехали вовсе. Большинство было с жёнами и детьми, и Егорка сразу убежал знакомиться. Маша встревожилась было, но её тут же успокоили — за детьми присмотрят старшие дети и у них так заведено всегда и волноваться не следует. Народу вокруг была тьма-тьмущая: лето, хорошая погода и не только туристы, но и сами жители с удовольствием гуляли вдоль набережных, по проспектам, улицам и вообще везде, куда можно было дойти ногами. Их группа выделялась и в такой толпе: почти все мужчины были в парадной форме, многие с орденами и медалями, но удивляли даже не они (от них-то все, по умолчанию, ожидали организованности и порядка), а их семьи, — жёны и дети, которые тоже вели себя слаженно и без суеты, хотя ими никто не командовал. Только малыши, в возрасте Егорки или около того, шалили без оглядки и старшие дети, приглядывая за порядком, были не очень довольны и подчёркнуто строги, явно тяготясь своими обязанностями воспитателей, но отнюдь не манкируя ими.

    Зафрахтовали большой прогулочный катер, и Миша рассказал Маше их план: они выходят в залив, там пускают в плавание венок в память о погибших товарищах, а потом едут в Пушкин, на дачу к их старшему помощнику на торжественный стол из шашлыков и всякого остального.


    — Миша, а вы ничего не говорили мне про дачу, — укорила его Маша.

    — Боялся, что не поедете, — признался Миша, — вину свою полностью признаю и сердечно раскаиваюсь в этом злодеянии!

    С Машей все знакомились, но она почти никого не запоминала: лица, имена, сочувственные фразы и подбадривающие слова мелькали перед ней разноцветным калейдоскопом, то складываясь в стройные узоры, то вновь рассыпаясь. На катере ей нравилось, нравилось лететь на нём куда-то и подставлять лицо ветру и смотреть на Егорку, который был в восторге от того, что они идут (его быстро научили говорить «идут» вместо «плывут») в самое настоящее море. Восторга своего, по-детски непосредственно, он не скрывал, а делился им с окружающими, как самый настоящий мот и кутила, заражая всех вокруг восторгами от такого, казалось бы, не сверхъестественного события, да ещё и окрашенного траурными тонами.

    Выйдя в море, остановились. Налив себе по рюмке, стоя без головных уборов, выслушали речь старпома о погибших товарищах, о памяти, которую они должны теперь носить в своих сердцах всегда и жить не только за себя, но и за тех парней, и к каждому своему поступку, каким бы мелким и незначительным он не казался, ставить мерку справедливости не только свою, но и другую, — своих погибших друзей.

    Выпили, опустили венок в воду, и капитан катера дал длинный прощальный гудок. Долго стояли у борта, смотря на уплывающий венок. Рассказывали по очереди истории и про Славу, и про Сашу, и истории эти из торжественных неумолимо перерастали в интересные и весёлые. Маша сначала не осуждала, нет, но удивлялась, как они даже смеются, но потом поняла, что да — именно так и правильно, именно такой след и должен оставлять за собой человек: не из горя, печалей и вздохов, а из радости и смеха, а горе и печаль отлично могут уместиться на венке и плавать себе по морям да океанам сколько им влезет.

    И Миша тоже рассказывал: одну уморительную историю про то, как Слава купил себе какие-то шикарные ботинки, а Миша с друзьями заставил его их обмывать, и они потратили в ресторане денег в пять раз больше, чем стоили те ботинки, которые, в итоге, развалились через два месяца, но зато то как они их обмывали, вспоминали потом долго! И про Машу тоже рассказывал (посмотрел на неё, спрашивая разрешения — она утвердительно кивнула) и Миша рассказал, как в тот день, когда Слава познакомился с Машей, была отвратительная погода и Миша, проводив свою даму из театра, долго не мог взять такси и приехал домой промокший до костей, промёрзший до дна и злой, напился парацетамола, чтоб не заболеть и лёг спать, но тут прибежал Слава и он был так возбуждён, так счастлив, что носился по квартире и не мог найти себе места и всё время тормошил Мишу, чтоб тот немедленно встал и выслушал его: так много счастья, говорил Слава, так много надежд и радужных ожиданий, что я непременно должен ими поделиться, иначе лопну, а ты, чёрствый Миша, как сухарь, а называешься ещё моим другом, и если немедленно не встанешь, то весь оставшийся отпуск вынужден будешь отчищать с поверхностей квартиры ошмётки моего богатого внутреннего мира. И Миша встал — так заразительна была радость Славы, и достал из специального шкапчика бутылку армянского коньяка с выдержкой чуть не в пятьдесят лет, и они пили этот коньяк из чайных чашек (не хотели лезть за бокалами и будить маму), но мама всё равно проснулась, потому что Слава не мог говорить тихо и, захлёбываясь от восторга, рассказывал Мише, какая Маша красавица, какой Егорка умница и как они хорошо провели время. И мама возмутилась, что они пьют коньяк для торжественных случаев, даже не разбудив её, непосредственную владелицу этого коньяка, и ну-ка, дайте мне немедленно чашку, да кому нужны эти бокалы, не каждый день в их доме любовь рождается, бокалы слишком чопорны для такого случая, а вот чайные чашки — в самый раз!

    Маша, слушая рассказ, снова плакала, но слёз своих не стеснялась, хотя прежде проявление крайних эмоций на публики не допускала, — вокруг неё плакали многие женщины и некоторые мужчины тоже тёрли глаза, жалуясь на солёные брызги волн. После этого стало легче и Маша подумала, что Миша был прав вчера, когда не сказал ей про дачу — она точно отказалась бы, а теперь ни секундочки не жалеет, что согласилась и, конечно же, поедет с ними.

    Сбор объявили на площади у вокзала в Пушкине, на тот случай, если кто отстанет, но все так и прибыли туда дружной гурьбой и оттуда уже направились на дачу, которая оказалась на поверку не то сарайчиком с раздутыми амбициями, не то маленькой избёнкой в полтора этажа (на чердаке у старпома была оборудована спальня, и на этом основании он называл его мансардой). Небольшой участок в шесть соток был ухожен, и во дворе стоял уже мангал. Мужчины дружно взялись за работу, попросив женщин и детей не путаться под ногами, а погулять в лесу и у ручья часа два. Егорке, на правах новенького, выдали самый настоящий сачок и велели наловить к десерту бабочек и кузнечиков.

    — Вы что, — удивился Егорка, — будете есть бабочек?

    — Нет, — успокоил его кто-то из старших детей, — это они так над нами шутят. Мы же дети.

    — Вы только не напейтесь тут без нас! — строго наставляла жена старпома.

    — Обижаешь, душа моя, мы обязательно напьёмся! Непременно и в стельку, но только вы этому никак не сможете помешать! В сад! Будьте добры, — в сад!

    Далеко не уходили и гуляли тут же, в чахлом лесочке и небольшом поле сразу за дачей. Машу без внимания не оставляли, но и какой-то навязчивости, как бывало с ней не раз в незнакомых компаниях, она не ощущала. Маша вообще не любила незнакомых людей, особенно когда те собирались компаниями и она в них по какой-то причине присутствовала, томясь лишь одной мыслью в таких ситуациях — ну когда уже можно будет отправиться домой. Тут же, не прошло и полдня, а уже казалось, что почти всех их она хорошо знает, хотя имен и половины пока не выучила. Маша наблюдала за мужчинами, как те, разделившись на группы, ловко орудовали во дворе: кололи дрова, разжигали мангал, сколачивали из досок длинный стол, выносили на двор продукты, резали, смешивали, раскладывали и спорили, кому лучше доверить мясо. Она узнала, что ей здесь все ужасно рады и многие уже слышали о ней заранее и ждали их с Егоркой у себя, но сейчас, хоть так и сложилось, Маше не следует терять с ними связь и, даже наоборот, нужно всячески поддерживать, потому как они смогут помочь и ей и Егорке, вон уже какой большой и скоро поступать, а связи не там, так там, но имеются и чего всё тянуть одной, когда вон — можно всем колхозом. А может, всё-таки, она решится и приедет к ним? Там всё легко вообще устроить, а, по факту, и стаж северный и денег побольше, ну да, ну климат, ну полярная ночь совсем не подарок, но быстро привыкаешь и, что главное, никогда не потеряешься, не будешь один (только если сам этого не захочешь) и любой человек, с которым ты будешь знакомиться уже что-то будет знать о тебе ещё до знакомства, а ты — о нём. И это — хорошо, да и детям — все рядом, друзей куча, а на лето можно выезжать, да вот в тот же Ленинград, чтоб совсем не одичать без цивилизации, но вот они, сколько тут, месяца ещё нет, а уже нет-нет, да и потянет назад. Странно всё это звучит, но работает без сбоев.


    Женщины разговаривали с ней и по очереди и вместе, и Маша даже и вправду начала думать, что да, мысль вполне хорошая, ну а почему бы всё не поменять в своей жизни, что терять-то, когда по факту и терять-то нечего? А потом мужчины позвали их к столу. Сбитых лавок на всех не хватило, и усадили за стол сначала детей, потом женщин, а мужчины в основном стояли где придётся и ухаживали. Скоро начало темнеть, заголосили сверчки. Разговоры почти утихли, велись медленно и степенно, и Маше вдруг нестерпимо захотелось остаться тут, а не ехать домой. Тут было спокойнее и не надо быть одной, тут можно было даже и немного улыбаться и это не казалось неестественным. И тут, что самое главное, все её понимали и никому не нужно было ничего объяснять. Миша, она видела, выпивал мало и на все удивлённые вопросы отвечал, что он же не один, ему ещё Машу с Егоркой домой доставлять и от этого тоже было спокойно: не нужно было переживать успеют ли они на метро и как вообще отсюда выедут. Миша вызывал у неё доверие и ощущение того, что на него можно положиться.

    Когда уже совсем стемнело и светила только лампочка на переноске, которую соорудили и закрепили на тут же вкопанном столбике, старпом сказал, что гулять так гулять и, разбудив соседа, съездил с ним куда-то и привёз коробку мороженого. Дети пришли в натуральный восторг, и Егорка даже попытался отдать своё мороженое девочке, которой не хватило, и девочка долго отказывалась, а потом они ели его вдвоём, облизывая по очереди и Маша порадовалась, что вот какой молодец растёт, какой рыцарь — мороженого не пожалел.

    Разъезжались поздно и в Ленинграде Миша взял такси от Витебского вокзала — ехать и на метро было совсем ничего, но Егорка уже откровенно клевал носом. — Тебе понравилось, сынок? — спросила Маша, качая его на руках в машине.

    — Да, мама, у меня теперь столько друзей! Ты видела? А когда мы ещё поедем?

    — Послезавтра, — неожиданно вставил Миша, — в Петергоф. Гулять. Там не все будут, но подружка твоя точно придёт.

    «Надо же, — подумала Маша, — как сговорились, прямо».

    Петрович дома наворчал на них за то, что они так поздно и заставляют его переживать, на что Миша резонно возразил, что раз Петрович их с ним отпустил, то мог бы уже и довериться. Петрович согласился, что это довольно логично и он об этом просто не подумал. Миша вручил ему кастрюльку с шашлыком и какой-то там зеленью, а когда Петрович посетовал на то, что всухомятку есть уже не может, сунул ему ещё и бутылку, завёрнутую в газету. Егорка уснул прямо в прихожей, едва разувшись, и Миша отнёс его в комнату на кровать, категорически отстранив от этого Машу, ещё чего не хватало, столько мужчин в доме, а она будет спину надрывать. От предложения Петровича составить ему компанию отказался, сославшись на усталость и что вообще это неудобно, пожелал всем спокойной ночи и, подтвердив, что послезавтра они едут в Петергоф, ушёл. Задёргивая шторы в комнате, Маша выглянула в окно и увидела, как Миша вышел из подъезда и в тёмном дворе он был так похож на Славу, что Маша подумала: обернётся он или нет, но он не останавливаясь и не оборачиваясь, вышел из двора — явно спешил. Да и к чему бы ему оборачиваться, глупости какие в голову лезут.В эту ночь, первую с того дня, как она узнала о гибели Славы, Маша уснула, едва коснувшись подушки и проснулась поздним утром от того, что Егорка громко рассказывал на кухне Петровичу о том, где они вчера были, что делали и с кем познакомились.


    ***

    Мишу прямо подмывало оглянуться и посмотреть на окна, но или была бы там Маша или нет — в любом случае выглядело бы это крайне неудобно. Ну вот он оборачивается, и в окне стоит Маша, и что? Махать ей рукой? Кланяться? К чему это и как это будет выглядеть? Клоунада же. А нет её в окне — потом переживай и страдай, как мальчишка. Нет уж, лучше сделать вид, что ужасно торопишься!

    Хотя торопиться до послезавтра Мише было некуда. Выйдя из арки двора, он пошёл дальше медленно и не торопясь, наслаждаясь летним вечером и ночным городом, который любил с самого детства, и чем старше становился, тем увереннее считал, что прекраснее ночного Ленинграда не сыщешь во всём мире. Да и желания искать не возникало. Старые дворы, улицы и проспекты пусть и были опошлены современным освещением, но своего изящества от этого не теряли — очень легко было представить себе, как всё это вокруг было ещё молодым, новым и дышало жизнью, наполнялось легендами, преданиями и традициями и зачало в себе, а потом долго носило и рождало то, что теперь отличало жителя Ленинграда от любого другого, пусть и самого замечательного жителя любого города страны: эту смесь интеллигентности, своеобразного юмора и северной, промозглой и промокшей меланхолии, рождённой обилием прекрасного вокруг, которую некоторые полагают за высокомерность, но это просто от поверхностного мышления, простим их, как Миша прощал.

    — Что делать в твоём Ленинграде? — спрашивали его друзья, планируя отпуск. — Айда с нами, в Крым! Там же море, понимаешь, радостные люди и женщины в купальниках, палатки поставим, костры, гитары, вино и никаких условностей!

    — Бедненькие, — жалел их Миша, — это надо же так мозгом травмироваться, чтоб Айвазовского на костры с гитарами добровольно менять! Это же как нужно лениться, чтобы предпочесть женщину, которая полна загадок, пока в пальто и шляпке, на ту, которая в купальнике, и даже раздевать её неинтересно — и так же всё понятно. Как же весь вот этот процесс от знакомства до первого поцелуя в ваших палатках происходит? Тебя как зовут? А меня — так: пошли целоваться? Так, что ли? А как же вся вот эта вот охота, когда выслеживаешь жертву, сидишь в засаде, расставляешь силки, примани-ваешь, распуская перья, прикармливаешь прекрасным и до последнего момента непонятно, чем это всё закончится! Это же, ребята, как первый раз теорию сопротивления материалов сдавать — дрожь в коленках, пока не вышел! Эх, жаль мне вас, серые, убогие людишки, и как хорошо, что вас так мало в Ленинграде: нам, нормальным самцам, свободнее дышится! Езжайте в свой Крым, а мы со Славкой в Ленинград! Да, Славка? Вот — один нормальный человек в экипаже, не считая нас со старпомом!

    Славка, Славка… Как же так, дружище, а? Как ты столько места занимал, что ушёл и всё — столько пустоты вокруг стало, что кто бы мог подумать, что так ценен в моей жизни, что и поговорить теперь не с кем… Ну как, есть с кем, но не хочется: тот глупый, тот жадный, этот умничает всё время и высокомерен, как индюк, этот не понимает тебя, а только делает вид, хотя всё равно видно, что ни черта не понимает, у того и проблем нет никаких, но что ни скажи, то всё у него уже было, только много хуже… А мы с тобой столько лет, да, Славка, и не ругались ведь ни разу, ни разу ничего не делили, а только спорили, кто из нас кому должен уступить. Ну и что теперь мне делать, Славка? А с Машей ты не подумай, я серьёзно всё, я, не как раньше, я первый раз чувствую, что если не выйдет, то страдать буду, а не дальше побегу. Ты прости меня, ладно? Я, вроде как, всё равно чувствую себя виноватым перед тобой за то, что так думаю, но я попробую, Славка, хорошо?

    Миша шёл медленно и разговаривал сам с собой долго, и разговор этот не удовлетворял его никак, но проговорить это нужно было всё равно хоть с кем, так почему бы не с Невским проспектом? Он так же, как и большинство людей, равнодушен к твоим душевным терзаниям, но хотя бы слушать умеет и не перебивает, а молча стелется под ноги, мигает фарами и шевелит тенями в знак особого расположения к тебе и к твоей именно проблеме, хоть на веку своём сколько он их повидал, — уж не больше ли, чем звёзд в небе?

    Единственное, чего Миша не мог решить, так это говорить ли об этом с мамой. Мама его, обычно чуткая и внимательная ко всем (сейчас таким мелким и смешным) проблемам своих детей, всегда и неизменно встававшая на их сторону, в этот раз (почему-то был уверен Миша) осудит его непременно. И пусть, конечно, осуждения её он не боялся, а вот неизменно последовавшим бы за этим (а отступать Миша не собирался) охлаждением их отношений был бы не рад.

    На чугунных перилах Аничкова моста сидела нахохлившаяся чайка — людей она отчего-то не боялась, и люди, смеясь, показывали на неё пальцами, но она, не понимая смысла этих звуков и поэтому не обижаясь на них, смотрела немигающим взглядом на толпу и словно ждала кого-то. Миша, поглощённый своими мыслями, прошёл мимо, не заметив её и едва не сбив рукавом. Чайка обиженно каркнула ему вслед и, упав с моста к воде, расправила крылья и заскользила над Фонтанкой в сторону Гутуевского острова. Дождалась ли она того, чего хотела или просто её отдых после длительного перелёта окончился… Да кто её знает — она же просто чайка.
     
  10. Digital

    Digital Абориген

    Регистрация:
    30 мар 2008
    Сообщения:
    3,457
    Пол:
    Мужской
    Регион:
    Москва
    Водит:
    Норд, норд и немного вест. Часть IV

    За две недели они успели съездить и в Петергоф, и в Эрмитаж сходить, и в художественный музей, парк аттракционов и даже в цирк. Егорка чуть не каждое утро просыпался с вопросом: а придёт ли сегодня дядя Миша? Они много гуляли по городу, и Миша рассказывал им истории тех мест, в которых они бывали, о которых Маша, жившая в Ленинграде не так давно, и не подозревала, и часто, для красоты и эффективности, привирал, но Егорке нравилось. Маша так привыкла к тому, что Миша просто и естественно всё время рядом, ничего не требуя взамен, ни на что не намекая, что когда ночью у неё случился приступ аппендицита, не долго думая, позвонила ему с только вот вчера установленного им телефона и попросила помочь с Егоркой — потому как оставить его не на кого и она, наверное, может попросить взять его с собой в больницу, когда за ней приедет скорая… Но на этом месте Миша её прервал и был у них чуть не быстрее самой скорой. Он помог Маше собраться, долго ковыряясь на полках в шкафу (свет был из коридора, чтоб не будить Егорку) и показывал ей эту ли сорочку положить, и то ли полотенце она имела в виду. А она мучилась от боли и стеснялась, что он достаёт её вещи и складывает их в сумку, и видит там её нижнее бельё, и может быть, чёрт, всё-таки давно пора было выбросить те бабушкины рейтузы, в которых так тепло зимой!

    Доктор торопил, и давать подробные указания было не с руки.

    — Миша, ты тут справишься?

    — Маша, я не то, что справлюсь, а сделаю это самым замечательным способом, давай, езжай спокойно, а мы тебя каждый день будем навещать!

    — Ты извини, что я тебя среди ночи…

    Но доктор нахмурился и прервал их, сказав, что вот на эти вот расшаркивания из мерлезонского балета точно нет времени, и Машу увезли в больницу.

    Миша помахал Маше в окно и показал, что всё будет хорошо. После этого в квартире стало тихо и пусто. Миша походил из угла в угол, заглянул к Петровичу («чуткий сон» сопровождался таким храпом, что Миша моментально закрыл дверь, чтоб не разбудить Егорку), подёргал ручку средней комнаты, сходил на кухню и произвёл там ревизию продуктов, закрыл плотнее кран в ванной, чтоб не шлёпало, и пошёл в комнату Маши и Егорки. Спать не хотелось. Миша, как не уверял Машу, что всё будет в порядке, немного волновался. Он посмотрел на сладко спящего Егорку, но потом в голове откуда-то взялось, что на спящих детей смотреть нельзя и он, включив настольную лампу, начал изучать Машины книги. «Надо же, даже Конецкий есть» — с восхищением подумал он и взял в руки смутно знакомый томик — и точно: на внутренней стороне обложки было написано: «Моему душевному другу Славе с пожеланиями расти над собой и достигнуть, наконец, моих высот», а ниже его подпись и смешная рожица с высунутым языком. До самого утра Миша так и просидел с открытой на своей дарственной подписи (такой смешной тогда и такой глупой, нелепой и стыдной сейчас) книгой. И только когда совсем уже посерело за окном, сел на пол, положил голову к Егорке на кровать и уснул.

    Разбудил его Егорка, казалось, тут же после того, как закрылись глаза.

    — Дядя Миша, дядя Миша! — аккуратно тряс он его и смотрел сверху вниз.

    — О, привет! Не спится?

    — Уже утро же, пора вставать! А где мама? А что ты здесь делаешь? А ты когда пришёл? А почему ты на полу спишь?

    — Так, стоп! У меня голова сейчас закружится от такого обилия вопросов! Давай-ка умываться, чистить зубы и завтракать! А за завтраком я тебе всё и расскажу.

    Зубную щётку Миша с собой не брал — так торопился, что едва успел одеться, и поэтому чистил зубы пальцем, от чего Егорка смеялся, но Миша резонно возражал, что плохая гигиена всё-таки лучше никакой и на месте Егорки, он бы не смеялся, а мотал на ус, как надо преодолевать жизненные неурядицы. Егорка резонно возражал, что усов у него пока ещё нет, хотя уже не помешали бы, для красоты и солидности. Фу, ответил Миша на это, усы для красоты — это всё равно что дыра в мосту для надёжности.

    На завтрак делали омлет с зелёным горошком и сделали много. Миша послал Егорку будить Петровича и тащить того на завтрак.

    — Да что такое, малец? — возмущался Петрович. — Куда ты меня тащишь спозаранку? Не понял. А ты что тут делаешь?

    — Военный переворот. Устанавливаю хунту, так что марш умываться и за стол!

    — Какой стол? Семь утра!

    — Я же сказал — хунта, так что никаких тут разговорчиков! Сказано — завтракать, значит завтракать! Давай, шевелись, — стынет же всё, и ребёнок вон голодный! И кроме трусов наденьте ещё что-нибудь на себя, будьте так любезны, гражданин Петрович!

    За завтраком Миша рассказал, что Машу забрали в больницу на недельку:

    — … но ничего страшного, доктор сказал это простой аппендицит, и он даже здесь, на кухне, мог его вырезать и лишь высокие стандарты советской медицины не позволили ему этого сделать. Так что завтракаем, собираемся и едем в больницу, проведывать Машу. Возражения? Вопросы? Прения?

    — А что такое прения? — не понял Егорка.

    — А мне-то за каким ехать? — не понял Петрович.

    — Вот, Егорка, видишь — это и есть прения, — объяснил Миша, — говорят человеку, что надо делать, а он вопросы задаёт, как будто от его вопросов что-то изменится. Одежда-то приличная есть у тебя, Петрович?

    — А я такой приличный, что меня одевать — только портить!

    — Тут не поспоришь, но всё-таки, может, слышал: нормы морали и вся церемониальность в обществе, правила, приличия? Э, куда ты пошёл-то, а тарелку кто за тобой мыть будет?

    — Хунта! — бросил Петрович. — Ладно, поеду с вами, пойду проверю, не доела ли мой костюм моль.


    Больниц Миша не любил и чувствовал себя в них сильно неуютно, хотя в детстве даже к зубному ходил почти что с охоткой. Но потом отец надолго заболел и они с мамой навещали его, и вся эта обстановка вокруг, арестантские халаты, запахи, стены с местами отвалившейся краской и общее ощущение безнадёжности в воздухе, обильно подпитываемое слезами мамы, сделали своё дело, и с тех пор ходил Миша в больницы только на обязательные ежегодные медосмотры.

    С одним из них связана была забавная история, и Миша рассказал её Петровичу, пока ждали в приёмном покое разрешения на посещение: заставили как-то Мишу пересдавать мочу, не то сахар в ней нашли, не то белок, и Миша, чтоб уж наверняка, попросил Славу насифонить в баночку за него.

    — Красноватого цвета какого-то, — заметила врач, принимая анализ.

    — А он вчера свеклу ел, — ответил Слава.

    — Всё с вами понятно, — врач посмотрела на них с видом: перевидала я таких ушлых на своём веку, но медкомиссию, в итоге, подписала.

    — Да, Миша, умеете вы врать-то, как я посмотрю, — одобрил смекалку Петрович, и тут их позвали в палату.

    В палате было людно (лежало человек восемь), и Машу они заметили не сразу: лежала она под окном и была бледной, маленькой и трогательно-беззащитной.

    — Мама! — Егорка бросился к ней на кровать и обнял.

    Миша с Петровичем подошли не спеша, солидно, по пути здороваясь со всеми. На них смотрели с интересом: высокий и красивый Миша в ярко-голубой рубашке, брюках и ослепительно начищенных туфлях и Петрович, ещё не совсем старый, но довольно потрёпанный и помятый жизнью в тёмно-сером костюме (явно видавшим свои лучшие времена лет двадцать назад) с орденами, медалями и в кедах, составляли довольно колоритную пару.

    — Привет, Машенция! А мы тебе апельсинов привезли! Привезли же, Миша?

    — А как же! Обязательно привезли. И шоколад вот, тебе же больше нельзя ничего.

    — А тебе почём знать, ты подпольный хирург, что ли?

    — Нет, Петрович, мне вырезали пару лет назад, так что я в курсе.

    — А мне вот ничего. За всю жизнь, даже гланды на месте, вот измельчал нынче народец, да?

    Маша гладила Егорку по голове и смотрела на них с улыбкой:

    — Как у вас там дела-то?

    — Да какие дела, Маша? Этот заставил сегодня нас горошек съесть, что ты на Новый год покупала, говорил тебе, выброси ты его, от греха подальше и этому говорил, а он, аспид алчный, попробуй ты, мол, а коли не подохнешь, то и мы тогда с Егоркой!

    — Петрович, вот ты врёшь, я же на той неделе его покупала!

    — Ну он-то этого не знал! А горошка так не хотелось…

    — Он-то на дату посмотрел, не пальцем деланный! — вставил Миша.

    — Ишь ты, жук, каков, ну вы посмотрите! На дату он посмотрел! Людям в глаза смотреть надо!

    Маша смеялась и просила прекратить её смешить — смеяться было больно.

    В палату заглянула симпатичная молоденькая медсестра и, выйдя на минуту, вернулась со стулом:

    — Садитесь, дедушка! — предложила она Петровичу.

    — Кто дедушка? — оглянулся Петрович. — Ты мне, что ли? Да я тебя в кино сегодня приглашу ещё, может, а ты мне дедушкаешь тут!

    — У меня жених есть, — покраснела медсестра.

    — Не стенка — подвинется. Ты девка с виду умная, — придумаешь что-нибудь!

    — Ну вас, — ответила медсестра и вышла, но стул оставила.


    Миша был рад, что потянул с собой Петровича: тот, видно давно не бывал в обществе и, соскучившись по живому общению, за полчаса очаровал всю палату и половину медицинского персонала отделения (им даже принесли чай), и Мише можно было почти всё время молчать и молча любоваться Машей.

    Пробыли они у неё чуть больше часа, и Маша их прогнала — нечего им торчать в больнице и каждый день ездить им сюда нечего, потерпит она, но тут ей возразили, что и без неё три мужчины разберутся, что им следует делать, а чего — нет.


    Петрович выдал Мише ключ от средней комнаты. Хоть ему и всё равно было (прокомментировал он), на полу Мише спать или на потолке, но, если у того заболит спина или скрутит поясницу, то кто тогда за ними с Егоркой присматривать будет? Вечером, уложив Егорку, сели на кухню поправить нервы и смазать разговор: и что, что Егорка? Ну выпьем мы бутылку на двоих, что тебе со стакана-то станет? Вон какой лось.

    После третьей разговор ни о чём прервал Петрович:

    — Ну и как ты уже, Миша, влюбился в Машу?

    — В смысле?

    — А чо ты краснеешь-то? В прямом смысле.

    — Петрович, ну…

    — Неча нукать, коли не запрягал. Давай по-простому, без этих вот всех экивоков, а то у тебя водки не хватит. Нравится тебе Маша?

    — Да.

    — Ну, конечно, она тебе нравится! Девка — огонь же! Красивая, умная, воспитанная, хозяйственная: лет пять отмотать бы назад, так я и сам бы на ней женился! А ты чего ждёшь? Пока уведёт кто? А кто-нибудь обязательно уведёт! Помянёшь моё слово потом, помянёшь! Чего ты молчишь? Вот чего?

    — Не знаю, Петрович, как это… устроить и как она… отреагирует…

    — Дык не спросишь, не узнаешь, логично же? Ссышь?

    — Ссу.

    — Давай тогда я тебя посватаю?

    — Нет, Петрович, не надо. Я сам… разберусь как-нибудь.

    — А не надо как-нибудь, Михуил! Надо в яблочко чтоб! Думай, давай, быстрее, уедешь потом на сколько?

    — На год почти.

    — Ну и всё, считай — столько она в девках не проходит! Наливай и думай. Пока её нет, давай план составим и будем действовать.

    — Да я уж составил.

    — Кого?

    — План.

    — Ну и?

    — Ну и буксует всё. В теории гладко было, а так не очень выходит. Обидеть её боюсь и перед Славкой неудобно.

    — Ага. Слушай, косолапый, у меня в войну двух братьев убили, отца и всех моих друзей. Всех, понима-ешь? Ваську под Минском в самом начале, Геника под Москвой, Петруху, когда Прагу освобождали, а Кольку и Ваню в концлагерях замучили. Вот приезжаю я с войны, а дома мать одна и на всю деревню — три мужика и один из них — одноногий, вот как мне жить было? Удобно?

    — Ну нашёл ты чем мерить!

    — А чем мерить, Миша, чем? Покажи мне ту мерку, которой, по-твоему мерить надо. Молчишь? Ну умер Слава, умер, так что теперь и вам жить перестать? Ну так ложитесь да помирайте! Егорку жалко только или нет? Не жалко?

    — Да ну тебя.

    — Да ну меня, конечно, я же во всём виноват. Давай, по последней и по койкам. Вот только как ты спать спокойно можешь, — не понимаю.


    ***

    На второй день после Машиной операции в Ленинград пришло, наконец, нормальное ленинградское лето, а не это возмутительное и пошлое нечто с солнцем и теплом, когда каждый день коренной житель вынужден с недоумением смотреть в окно и думать, что же ему сегодня надеть и для чего он тогда по блату приобретал югославский плащ к лету? Небо затянуло от сих до сих и заморосило, то сильнее, то совсем мелкой взвесью, как туманом. Шпили, купола, трамваи и троллейбусы из радостных и сверкающих, стали обычными, тусклыми, блеклыми и по-ленинградски интеллигентными. Заметно похолодало, и горожане, успокоившись, наконец перестали смотреть в окна по утрам, облачились в пиджаки, куртки, плащи и облегчённо вздохнули, почувствовав себя в своей тарелке. Мороженщицы на улицах поддели под белые халаты и нарукавники пальто и опять стали привычно-бесформенными, своими, родными.

    Шов у Маши заживал споро, врач хвалил её молодой, здоровый организм и волю к выздоровлению и даже, раздобренный Петровичем, разрешил ей выписаться на восьмой день, сразу после снятия швов, выдав строгие инструкции, как и сколько времени себя беречь и когда являться на осмотры.

    Петрович, Егорка и Миша к приезду Маши домой явно готовились, и это её обрадовало: в квартире всё было вылизано, расставлено по местам и в ванной даже висела новая шторка тёмно-синего цвета.

    — Красота! — заметила Маша, походя по квартире. — А я-то думала, что тут бедлам будет!

    — Это ты за что сейчас Мишу обидеть хотела? — уточнил Петрович.

    — Почему только Мишу?

    — А кого? Мы с Егоркой порядок знаем и бедламов тут не устраиваем — Егорка, подтверди! (Егорка радостно закивал). А, выходит, в Мишанин огород камень-то ты метнула! А зря, он тут, знаешь, — ого за порядком как следил. Надоел уже, сил нет! В угол не плюнь, в занавеску не сморкнись, пальцы об обои не вытри, тут переобувайся, тут — разувайся, тут — одевайся! Развёл тут, понимаешь, институт с благородными девицами!

    — А, и девицы были?

    — Какие девицы?

    — Ну вот, про которых ты сейчас…

    — Ну Маша, ты даёшь, это же художественное преувеличение! Тебе точно только аппендикс удалили?

    — Петрович, я тоже так рада, что вернулась!


    Делать Маше дома ничего не разрешили. А может, с ложечки меня кормить будете, уточнила Маша и все втроём утвердительно ответили, что да, будут, если понадобится. Но было, конечно, мило, и Маша откровенно наслаждалась таким вниманием и заботой к себе. Когда засобирались ложиться спать, Миша стал прощаться.

    — А ты куда, — удивился Петрович?

    — Домой поеду… ну… я же здесь больше не нужен, я так понимаю.

    — Звучит оскорбительно и высокомерно, да, Маша?

    — Абсолютно. Поздно уже, Миша, оставайся у нас, а завтра и поедешь с утра.

    — А это уместно?

    — О, нет! Опять начинается! — и Петрович, взявшись за голову, ушёл на кухню.

    — Миша, ну конечно, что здесь такого?

    — Вот и хорошо, — явно обрадовался непонятно чему Миша и остался.

    Спать хотелось, но уснуть он долго не мог и отчего — было непонятно: за окном тихо (машин отсюда почти и не слышно и днём), в доме тихо, соседи не шалят, и только мысли шумно и назойливо крутятся в голове. И ладно там бы важные какие, так нет, глупости всякие: о том, что вот она, рядом, спит в соседней комнате за тоненькой стеночкой и так близко, так интимно он к ней ещё не был, хотя близость такая что давала — не вполне ясно. И от этого загадочно было, почему же эта близость так волнует. Пролежав так час или два (ночью время идёт вообще непонятно как, когда не спится), Миша уже жалел, что не взял у Маши что-нибудь почитать: лежать просто так он больше не мог, казалось уже, что болят бока и как не ляг, всё неудобно и какие-то новые пружины, бугорки и ямки в этом диване образовываются сами собой и, чем дольше лежишь, тем больше их давит то тут, то там. Миша встал — лежать дольше было невозможно. Он видел тут раньше подшивку журнала «Крокодил» десятилетней давности и тогда только подивился (ну кому нужно это старьё), а теперь подумал — ну почему бы, собственно говоря, и нет?

    Аккуратно подтащив стол к окну, чтобы не включать свет, Миша уселся с подшивкой и собрался было окунуться в бездну сатиры и юмора прошлого поколения, как услышал, что в соседней комнате встал Петрович. Петрович постучал к нему и, не дожидаясь ответа, вошёл.

    — Не спится?

    — Как видишь.

    — И мне. Может того… по пять капель?

    — Среди ночи?

    — А какая разница? Что, ночью как-то по-другому усваивается?

    — Да не в том смысле. Что мы, как алкаши какие-то будем?

    — Ну, хочешь, не будем, как алкаши, будем, как дворяне. Лечиться от меланхолии.

    — А, к чёрту, — пошли! Но только по пять капель! Строго!

    — Непременно! А зачем тебе брюки, так пошли, по-свойски — спят же все!

    На кухню шли на цыпочках и там тоже старались не шуметь, хотя и пол скрипел, и дверцы шкафчиков, и даже холодильник, после того, как в него слазили, обрадовался компании и загудел в два раза громче. Выпили по стопке. Миша понял, что нет, не лезет и поставил себе чайник, на что Петрович сказал, экая ты фифа, ну и ладно, сиди голодный, — мне больше достанется. Чай пился вкусно и Миша, чокаясь с Петровичем, налил себе уже вторую чашку, когда в кухню тихо вошла Маша:

    — Чего вы тут? Не спится?

    Миша застеснялся своих трусов и, схватив полотенце, прикрылся им, но оно оказалось маленьким и стало ещё смешнее.

    — Оспаде, Маша, ну напугала-то как! — встрепенулся Петрович. — Думал, смерть за мной пришла!

    — Что, на смерть похожа? — Маша была в ночнушке и куталась в накинутую на плечи шаль, но бледная и сгорбленная она всё равно не была похожа на смерть.

    — Да слушай ты его! — вступился за неё Миша. — Выдумывает тут! Ты совсем не похожа на смерть, а выглядишь… («очень даже привлекательно» хотел сказать Миша)… хорошо и мило!

    «Хорошо и мило, ну я и дурак!»

    — Спасибо, Миша! А что вы тут? Пьёте?

    — Только мужики пьют! А этот — чаи гоняет. Кого ни попадя теперь на флот берут, как я погляжу!

    — Ну и мне тогда налейте, что ли.

    — Водки?

    — Тьфу на тебя, Петрович! Чаю.

    Миша попытался встать, застеснялся опять, сел, попытался поухаживать сидя — выходило неловко.

    — Да я отвернусь, Миша, — засмеялась Маша.

    — Будто мужиков ты в трусах не видала! — хмыкнул Петрович. — А ты чего бродишь-то?

    — Да что-то ноет всё, вроде усну, а тут же и проснусь. Надоело уже.

    — Шов ноет?

    — Да. И шов тоже ноет.

    — А я ведь знаю, что тебе делать! — стукнул кулаком по столу Петрович.

    — Да ладно? А чего ты меня Машкой больше не называешь, кстати, всё спросить хочу.

    — Да, как бы тебе сказать, — Петрович переглянулся с Мишей.

    «Нет», — покачал головой Миша.

    — Расту над собой, понимаешь, — развел руками Петрович.

    — А-а-а. Ну тогда понятно. Так что же мне, по-твоему, делать?

    Миша заподозрил уже неладное, но остановить Петровича не успел, — тот схватил у него полотенце, перебросил его через плечо, расправил плечи, поставил локти на стол и развёл руки ладонями вверх.

    — И не перебивать старших, — Петрович строго посмотрел на обоих, — у меня как бы есть товар (сжал левую руку в кулак, потом передумал, разжал и сжал правую) и у меня же, хоть это и звучит странно, но так уж сложились обстоятельства, есть, как бы, и купец (сжал в кулак левую руку). Вот, собственно, что я имею вам сказать.

    — О чём это ты, не поняла?

    Миша всё понял, и не так уж и стыдно сейчас оказалось сидеть в трусах, как сидеть здесь вообще. Дошло и до Маши:

    — Петрович, ты серьёзно сейчас?

    — Более чем. Ну так что скажите, голуби сизокрылые?

    — Ну тебя, — сказала Маша и вышла из кухни.

    Миша молчал. Вышло неуклюже и слишком рано, но, пока Петрович говорил, была мыслишка «ну а вдруг, чем чёрт не шутит?», а теперь вот оказалось, что чем бы он там не шутил, но вот не этим. И то ли оттого больше было неудобно, что Маша вышла, то ли от этой промелькнувшей тогда мыслишки — не сразу и поймёшь.

    — Да ну вас самих! — Петрович забрал недопитую бутылку и тоже ушёл.

    «Надо уходить сейчас, — думал Миша, глядя в недопитый чай, — прямо сейчас и не возвращаться больше никогда. Что теперь? Теперь ничего уже и не исправить, а как ей утром в глаза посмотреть? Или это трусость с моей стороны, убежать прямо сейчас? Может, наоборот, надо не сдаваться, и в глаза смотреть, и разговаривать, и попытаться вину свою загладить? Да какую вину-то? В чём я виноват? Но чувствую-то себя виноватым и, выходит, что точно виноват…»

    В наполовину выпитой кружке, по поверхности воды плавала чаинка и, как Миша не размешивал чай, как не толкал её ложкой — тонуть всё не хотела.

    — Прямо как колокола тут у тебя звенят, — в кухню опять вошла Маша и присела на табуретку рядом с Мишей.

    — Ой, прости, я не думал, что так громко звеню.

    — Да ничего, это мелочи всё. А о чём думал?

    — Слушай, Маша…

    — Так слушаю же, Миша.

    — И не перебивай, будь так любезна! Иначе сейчас решительность пройдёт и ничего не скажу!

    — Звучит угрожающе!

    — Маша!

    — …как рыба…

    — Неудобно вышло, вот я о чём думаю и что дальше мне делать тоже думаю, как мне правильно поступить и где взять…чего-то взять, в общем, чтоб так поступить. Как правильно.

    — Ты из-за Петровича?

    — Да при чём тут Петрович, Маша? Я из-за тебя, из-за Славы, из-за себя, в конце концов.

    — Погоди, так он не с бухты-барахты ляпнул?

    — Не знаю откуда он ляпнул, но не просто так, были у нас разговоры… ну знаешь, всякие… вот он и решил, видимо, что… ну… что-то там решил.

    — Миша. Давай прямо, да? Ты решил на мне жениться?

    — Прямо вот прямо, да? Маша кивнула.

    — Да, Маша, решил. Хотел бы.

    — Из-за чего, Миша?

    — Из-за чего что?

    — Из-за чего ты решил на мне жениться? Жалко меня стало? Или ради друга долг на себя берёшь?

    — Глупости какие! Ты молода, красива, привлекательна, — с чего мне тебя жалеть? И долг другу я найду, как отдать и без этого, да я не думал даже об этом вот в таком ключе, откуда это у тебя взялось? Да какой долг? Мне горько, я места себе не нахожу, но какой долг? Ну, может, какой-то и есть, долг памяти, ещё какой-нибудь, сейчас не соображу, но ты-то тут причём?

    — А я не знаю. Ты мне и скажи причём?

    — Я люблю тебя, Маша вот и все дела! Чего тут будем, да? Ну нет, так нет, а чего молчать-то, правильно? Я не сразу это понял, признаюсь, и вот совсем если уж руку на сердце положить, то сначала ты мне понравилась очень, ещё когда Слава фото твоё мне показал, то, которое я тебе так и не вернул. И даже завидовал ему — ну такую отхватил себе! А потом, познакомился когда, то и про красоту твою думать перестал, то есть думал, да, но не только про неё, а почувствовал, что вот тянет меня к тебе, а когда расстаёмся, то так грустно становиться, что хоть плачь или вон, как Петрович, — пей. Нет, дай мне закончить! Я думал и про Славу и как вообще это выглядит со стороны, но я же знаю, понимаешь, я же знаю, как оно всё на самом деле, а не как выглядит! Ну и пусть выглядит, ну и что! Люди вон, бывает и вовсе друг у друга жён отбивают или там, знаешь, обманывают друг друга и что? Ну поосуждают их день-два, ну месяц, а потом привыкают все, что вот — теперь так. Я, знаешь, обрадовался даже, когда тебя в больницу положили! Вот, думаю, хорошо же — каждый день можно Машу видеть и поводов не искать!

    Миша засмеялся, но смех вышел нервным, рваным и затих, едва родившись.

    — Миша, да я ведь не осуждения боюсь. Я, думаешь, не привыкла к нему? И по поводу вот Егорки, и по поводу мужа своего первого, и по тому поводу, что сюда из городишки своего приехала, потому что душно там стало невыносимо, и когда комнату эту получала… Да я, было время, без осуждения себя голой чувствовала и боялась, что не так делаю что-то. Я ведь не люблю тебя, Миша, вот в чём дело. Ты погоди, дай договорю. Я не то, что именно тебя не люблю, я бы раньше в тебя втрескалась, знаешь, не с первого, так со второго взгляда — это точно. Я Славу люблю и места у меня здесь (Маша дотронулась до груди) нет больше, понимаешь? Ни для тебя, ни для кого другого, и будет ли и когда оно будет, если будет вообще когда-нибудь: этого я тебе сказать не могу, и обещать ничего не могу, и просить тебя ни о чём не могу. Ну что я тебе должна сказать: подожди Миша, полгода, может год или два и всё у нас потом наладится? А, если не наладится? Понимаешь меня?

    — А, — Миша даже вздохнул шумно и с облегче-нием, — это-то я понимаю тогда уж, раз мы начистоту, и не хотел сейчас говорить об этом. Ну, думал, мы же подружились, так будем дружить, письмами там обмениваться и… ну вот всё, что друзья делают, а потом, со временем, я тебя, глядишь, и завоевал бы. Вот. Но. Тут же другой вопрос: я — там, ты — тут, а тут, вокруг тебя мужчин ведь пруд пруди, и они же тоже будут… ну… пытаться. И кто знает, где вот тот момент настанет, который я обязательно пропущу и уже поздно будет. Страшно же, Маша. Но я всё равно не стал бы твои чувства ранить, некрасиво на Петровича валить, но это его инициатива, я не угадал намерений его, не остановил, — это да, но я его точно об этом не просил. Не сердись на меня, ладно? И давай забудем и пусть всё развивается так, как должно, а там уже и посмотрим.

    — Дай подумать, — Маша подняла руку ладонью вверх, как бы останавливая Мишу, хотя он сидел спокойно и никуда не собирался, — я что-то сейчас вот прямо поняла, что забывать не хочу этого. Погоди, да я и тебя терять не хочу. Я что-то совсем… запуталась…

    Стало тихо, но молчание не было неловким: Миша внутренне ликовал, Маша думала, и тишина просто была здесь и не мешала им, но давить на них будто и не собиралась, а так — любопытствовала, как же они будут выкручиваться из этакого занятного переплёта.

    — Ну нет, — очнулась Маша, — я так быстро не могу. Мне надо больше времени подумать, давай отложим этот разговор?

    — Да, не вопрос. Чаю?

    — Я бы, знаешь, вина какого лучше…

    — А тебе можно?

    — Ну вино-то чего нельзя?

    — А мне почём знать?

    — Достань: там где-то шампанское на антресоли было. По бокалу — и спать. Идёт?

    — Ну только ты отвернись…

    — Ну само собой. Я и забыла, что ты голый тут мне предложение делаешь.

    — Не голый, а в трусах!

    — Точно! Это в корне меняет дело!

    Шампанское Миша открывал аккуратно, практически не хлопнув пробкой, и как об этом узнал Петрович — осталось загадкой.

    — Ну! — резюмировал он, заходя на кухню, — А я о чём? Совет вам, как говорится, да любовь!

    — Петрович. Мы просто для снятия напряжения. Ничего такого.

    — Да ладно? Как вы мне надоели, кто бы знал! Не надо мне наливать кислятину эту — я от неё икаю! А кто ломается из вас? Ты или ты?

    — Я, Петрович, взяла себе время подумать!

    — Так я и знал. Одно слово — баба! Вот зачем вам дали равноправие, а? Нет, ты мне ответь — зачем? Вот раньше бывало: понравилась тебе какая, ты её хвать за волосья, косу на руку намотал и в сельсовет тянешь, а она довольная — ну ёпт, ухаживают же! А сейчас что? Срамота одна! Нет, я категорически поддерживаю все достижения пролетарской революции, но вот это вот — позор, я считаю. Подумает она, ишь, — Гегель в юбке! Гляди: уведут-то мужика! Порядочный мужик не песец тебе, а зверь более редкий!

    Миша и Маша допили шампанское и, не сговариваясь, направились к выходу из кухни.

    — Куда пошла, вот пороть тебя некому! — возмутился Петрович. — Ушли они, видишь ли, не в жилу им стариковские мудрости! А и ладно, ну поикаю немножко, не помру же. А и помру, так никто не заплачет.

    Так он и сидел до утра, сокрушаясь и, допив шампанское, вытащил из заначки бутылку портвейна и продолжал разговаривать с ним. За разговором с бутылкой портвейна Маша и застала его, зайдя попить воды.

    — Петрович, ты чего тут? Плачешь?

    — Я, говорю, помру, так никто и не поплачет.

    — Ой, только не начинай. И я тебя умоляю, песен не пой, а?

    — А! Кстати! Где мой баян? Ну-ка, ну-ка…

    — Так нет у тебя баяна-то.

    — У меня нет баяна? Надо же… вот так жизнь прошла, и только в конце оказалось, что зря!

    Маша сходила за Мишей, и тот отвёл Петровича в его комнату, уложил и сидел с ним, пока Петрович не уснул.


    ***

    На другой день точно было уже пора уходить — поводов оставаться не было, ночное объяснение с Машей ситуацию не прояснило, и тем более после него нужно было оставить Машу в покое, а не мозолить глаза. Вот бы повод какой найти, такой, чтоб железный, но, как назло, в голову ничего не шло и от судьбы подарков Миша не ждал. А она возьми, да и подсоби ему: к обеду в доме отключили горячую воду.

    — Фашисты! — кричал в окно Петрович чумазым работникам, толкущимся во дворе. — Что вы творите там?

    — Ремонт, отец! Скоро и холодную отключим!

    — На сколько?

    — Холодную на пару часов, но каждый день, а горячую недели на две!


    — Слыхали? — возмущался Петрович домашним. — Две недели! Две! Недели! А ты чего улыбаешься? Вот чего ты улыбаешься, а, Миша?

    — А поехали к нам. Чего тут: квартира у нас большая, мама будет только рада, — гости у нас редко бывают, а тут — ты, Маша, вёдрами воды себе не наносишься.

    — Даже не знаю, удобно ли это…

    — Я точно не поеду, мне вода не нужна, а сторожить квартиру надо, мало ли тут что. А вы да, пакуйте вещички и двигайте, я отдохну хоть тут от вас, как барин, один в целой квартире поживу! Давай, давай, Машенция, не жмись: дают — бери, а бьют — беги.

    Егорка был решительно за, и Маша, немного помявшись, согласилась, что да — вариант для них наиболее подходящий, но, если там неудобно будет, или что, то Миша им должен сразу же сказать и они немедленно съедут.

    — Непременно, — пообещал Миша и на радостях, хлопнул Петровича по плечу.

    Петрович крякнул и сказал спасибо, что Миша хоть не полез целоваться. Вещи (только самое необходимое) собрали быстро и, взяв такси, поехали.

    На улице погода была сырая и мрачная: только что прошёл крупный дождь. Маша, сидя на заднем сидении, смотрела в боковое стекло, на котором висели жирные, пузатые капли, и её забавляло смотреть на город и на людей сквозь эти капли — как текли их контуры в каплях, как зыбко и нечётко дрожали они в водяном мареве и даже не подозревали об этом.

    — Да не может быть! — всплеснула руками Вилена Тимофеевна, — Ты соизволил вспомнить про мать! Да ещё с гостями! Радость-то какая, уж не позвать ли цыган?

    Наличие у гостей большого (по сравнению с необходимым для простого визита) количества вещей, если и удивило её, то виду она не подавала: воспитание не рубаха, — его под ремень не засунешь. Когда Миша наконец спохватился и объяснил маме и про воду, и про недавнюю Машину операцию, то решение привезти их к ним она похвалила, хотя призналась, что не ожидала от него такой сообразительности, и как всё-таки отрадно осознавать, что усилия по воспитанию ребёнка хоть и упали глубоко, но теперь дали всходы. Жаль, что вот прыти ему не хватило привезти Егорку сюда сразу, после того, как Машу положили в больницу. И если бы он сделал так, то Егорка сейчас не был так худ, и она, да, видит, что он подрос, но не надо ей рассказывать, что он не выглядит худее, чем принято для детей его возраста.

    Поселили Машу с Егоркой в первую налево от входа комнату, бывшую раньше кабинетом-гостевой, но Егорке комната показалась скучной (кого в детстве привлекают кожаные диваны и кресла размером с небольшую комнатку в комуналке?) и он сразу же побежал в Мишину, которую назвал «своей».

    — О, мама, смотри, что я нашёл у Миши на столе! — вернулся он оттуда через минуту и показал их фотографию, ту, которую она дарила Славе, вставленную в тонкую серебряную рамку под стекло.

    — Боже, — всплеснула руками Вилена Тимофеевна, — святая непосредственность! Вмиг смутил двух взрослых людей, ты посмотри на него! Маша, вы пока отдыхайте, а мы с моим оболтусом займёмся обедом: мать зачем предупреждать, что будут гости, правильно? Пусть сухари на стол накрывает.

    — Да мы не голодны, Вилена Тимофеевна, и он не мог вас предупредить, мы так спонтанно собрались!

    — Не голодны, так проголодаетесь. А вот про спонтанно ты зря сказала, — Вилена Тимофеевна сняла очки и посмотрела на сына, — я уже было понадеялась, что в его жизни хоть что-то происходит так, как задумано, а не как ветром надует.

    — Он наверняка это задумывал! Не удивлюсь, что именно он и рабочих подговорил!

    — Защищаешь его? Ну, ну. Ну, ну.

    Мише было весело от всего того, что происходило сейчас в их таком ухоженном, красивом, но давно уже скучном доме. Он соскучился по маме и рад был, что она его ругает и показывает строгость, хотя отношения их давно уже строгости не предполагают, и он понимал, что мама играет на Машу, а Маша защищает его, включаясь в эту игру, и это тоже радовало. Да вообще радовало всё, даже то, что за окном опять забарабанил дождь и потемнело.

    На обед решили не мудрствовать и накрутить голубцов, и Маше быстро стало скучно отдыхать. Она посидела немного с Егоркой и поглядела, как тот водит флотилии моделей корабликов по огромной карте, которую Миша постелил на пол, а на замечание Маши, что с модельками надо аккуратнее, чтоб не повредить, только махнул рукой, разложила вещи и пошла на кухню помогать. Вилена Тимофеевна, заручившись поддерж-кой Миши, напрочь ей в этом отказала, и Маша сидела, сложив руки и просто смотрела, как Миша крутит фарш, а Вилена Тимофеевна разделывает кочан капусты и варит рис. Миша с фаршем разошёлся и на удивлённый вопрос мамы, когда придут остальные пять человек гостей, ответил, что подумаешь, наготовим впрок, но Вилена Тимофеевна голубцы, заготовленные впрок (как и замороженный фарш), не признавала и сказала на это, что Миша сам напросился и придётся тогда налепить пельменей, заодно и будет чем вечером заняться. Позже Машу пожалели и, так уж и быть, разрешили ей тоже скручивать голубцы, но потом оказалось, что скручивает она их не так и пришлось сначала учить её как скручивают их в Ленинграде (то есть так, как положено в приличном обществе), но всё это проходило так весело и так уютно, тепло и по-домашнему, что Маше снова захотелось плакать.

    Когда уже голубцы тушились, проверили что там ещё есть из того, что к ним полагается и, оказалось, что чёрный перец не подвёл, а вот сметана подкисла.

    За окном лило и лило.

    — Как я это люблю, когда есть место для подвига!

    — Ну, если хочешь, мой нежный морской волчок, то твоя старенькая и больная мама может сходить.

    — Конечно же хочу, мама и, если бы не гости, то непременно бы воспользовался твоим предложением! Где там моя плащ-палатка? Будьте добры, маман, напомните, где вы её от меня прячете!

    Едва Миша выскочил из квартиры, Вилена Тимофеевна подошла к окну в обеденной зале (так она называла комнату с камином) и прижалась лбом к стеклу, ожидая, когда он выйдет из парадной. Маша подошла и встала рядом за компанию.

    — Вот он, — увидела Мишин силуэт Вилена Тимофеевна, — бежит, мой орёл! А как бежит-то, да? Как бежит!

    — Он мне вчера предложение сделал, — неожиданно сказала Маша и тут же прикусила губу, пожалев, что сказала это.

    — Какое? — уточнила Вилена Тимофеевна. — То самое, о котором я думаю?

    — Не важно, я так, не подумав, сказала, давайте не будем об этом?

    — Давайте не будем.

    Показалось Маше или голос Вилены Тимофеевны стал заметно холоднее? Мысль эта не давала Маше покоя, и она исподтишка следила за Мишиной мамой: когда они ели голубцы, обильно поливая их сметаной и посыпая чёрным перцем из маленькой стальной мельнички, когда лепили потом все вместе пельмени, и Егорка от старания высовывал язык, но пельмени у него выходили всё равно кособоконькие, но все хвалили его и поощряли за такие старания, и потом, когда все пили чай у камина. Но ничего необычного не заметила: Вилена Тимофеевна так же явно рада была их присутствию в доме, а если и испытывала какие-то неудобства от тех Машиных слов, то старательно это скрывала.

    И Маша через два-три дня совсем уже и забыла об этом и не вспомнила бы вовсе, если бы однажды, заглянув в кухню, не увидела, как Миша с мамой о чём-то оживлённо спорят вполголоса. Слов было не разобрать, но Вилена Тимофеевна повернулась к ней на мгновение и во взгляде её были какие-то злость и отчаяние и ещё что-то, чего Маша уже не разобрала, но сразу вспомнила те свои слова и, немедленно развернувшись, бросилась собирать вещи. «Мы здесь чужие, — лихорадочно думала она, — мы здесь совсем не нужны и нас терпят только из вежливости!».

    — Маша? — вошла Вилена Тимофеевна. — А ты что делаешь?

    — Собираюсь. Нам пора, я понимаю, мы уже злоупотребляем вашим гостеприимством и… ну вот всё остальное тоже.

    — Что остальное?

    — То, о чём я вам сказала, сами знаете, я вас понимаю, да…

    — Так. Стоп. Маша, я не буду тебя отговаривать или уговаривать, но, прошу тебя, оставь свои вещи, при-сядь вот сюда, на диван и дай мне пятнадцать минут, хорошо? А потом делай всё, что тебе кажется правильным. Договорились? Вот и чудненько, садись — я сейчас вернусь.

    Вернулась она минут через семь и несла на подносе две чашки.

    — Подвинь-ка вон тот столик к дивану. Вот так, да. Давай чаю выпьем и потом собирайся.

    — Он пахнет… алкоголем.

    — Было бы удивительно, если бы не пах — я по рюмке коньяка в чашки влила.

    С минуту или две посидели молча.

    — Ну давай, Маша, рассказывай.

    — Так а что рассказывать? И так же всё понятно, правда?

    — Я так рада за тебя, что тебе всё понятно, но, Маша, давай по делу, без всех этих пустых слов, прошу тебя. Я филолог, я, знаешь, сколько пустых слов за всю свою жизнь наслушалась? Столько воды не выпила, сколько услышала. Пей чаёк-то, пей. И рассказывай.

    — Я… честно, да? (Вилена Тимофеевна кивнула). Я как взгляд ваш увидела, так сразу всё и поняла. Я и раньше об этом думала, но так, знаете, не конкретно, а тут… я понимаю вас, знаете…

    — Какой взгляд, Маша?

    — Ну вот, когда вы с Мишей спорили и я вошла.

    — Так, то есть обстоятельства ты правильно описываешь: мы спорили с Мишей. Что за взгляд ты увидела?

    — Какой-то злой, холодный. Простите.

    — Прощаю. А почему ты приняла его на свой счёт?

    — А на чей же?

    — Ну, если я спорила с Мишей и обернулась к тебе на миг, то почему выражение моего лица ты посчитала адресованным именно тебе?

    — Я же чужая для вас, да ещё и Егорка у меня, он же не ваш внук… я не знаю…

    — А я — знаю. Между нами сейчас давай, да? Я отчитывала Мишу за то, что он неожиданно сделался таким нерешительным. Я же вижу, что он к тебе неравнодушен, но ведёт себя, как чурбан неотёсанный, он же дотронуться до тебя боится, будто ты из дутого стекла сделана, не ухаживает никак, ведёт себя, как брат, вот братом и останется, — видала я такое и не раз, что я и пыталась ему втемяшить. А что Егорка не мой внук, так что с того?

    — Ну… как…

    — Ну так. Вот жили бы вы с Мишей, допустим, так почём мне знать, что ваш ребёнок — мой внук? Нет, ну ты не красней, раз мы откровенничаем и я тут в роли Мегеры, так давай уж до конца, чтоб все точки над «ё» расставить сразу. А вдруг у вас там сосед красивый или у тебя дружок какой на стороне завёлся — ну вот почём мне знать? Думаешь, что это самое важное? Ну так заведёте ещё одного, двоих, троих, не заведёте ни одного, какая разница? Миша! (обернулась она в сторону кухни) А принеси нам ещё чаю, будь так любезен!

    — А что у вас тут происходит? Всё нормально? — Миша принёс заварочный чайник и чайник с кипятком,

    Маша сидела с красным лицом и прятала от него взгляд, мама его была подчёркнуто спокойна.

    — Михаил, это наши женские разговоры, тебя они не касаются.

    — Ой ли не касаются?

    — Если и касаются, то участия твоего не требуют. А коньяк ты почему не захватил? Вот, Маша, в этом все мужчины: попроси их чаю подать, так только чай и принесут! Как с ними вот нам приходится страдать, да?

    — Коньяк?! Ого, да у вас тут что-то важное?

    — Отнюдь. Лечим нервы. Свободен, Михаил, отведи Егорку в парк, пока дождя нет, погоняйте там голубей по лужам. Нам тут долго ещё, да, Маша?

    Маша кивнула. До начала разговора ситуация казалась ей противной, неприятной и глупой, но хотя бы ясной, а сейчас она стала просто глупой. И Маша совсем не понимала, к чему всё это приведёт: на сердце стало легче от того, что Мишина мама её не презирает (ей очень хотелось верить в её искренность), но что теперь делать и как ей правильно поступить? Нужно ли просить прощения? Нужно ли собираться и уезжать? Ну всё равно ведь придётся.

    Говорили они ещё долго. Маша, неожиданно для себя, рассказывала Вилене Тимофеевне всё, что у неё было в душе, делилась всеми своими сомнениями и переживаниями. И рассказывая, понимала, что запутывается лишь сильнее, и времени, которое она просила у Миши на ответ, нужно ей намного больше.


    Миша с Егоркой вернулись с прогулки чумазыми, но довольными, и весь разговор о любви, семье и долге, о жизненных трудностях и сложности принятия правильного решения и прочих высоких материях сразу перешёл к корабликам из коры, которые Егорка с Мишей пускали наперегонки по ручьям и лужам. Вот, смотрите, Миша даже сделал им паруса из листьев липы и каштана, видите, как красиво? Как настоящие, да? А видели бы вы, как они плавали по воде! Совсем как настоящие! Завтра пойдёте с нами пускать? Ну и что, что грязные и мокрые, подумаешь, зато как было весело!

    — Вот так всегда, — шепнула Вилена Тимофеевна Маше на ухо, — всё заканчивается тем, что нам нужно стирать, сушить и отпаивать их горячим чаем, чтоб не заболели. Как они прошли естественный отбор — вот что для меня самая большая загадка природы!

    Маша с Егоркой оставались у них ещё недолго: Машин больничный заканчивался (отпуск закончился давно уже) и пора было выходить на работу, а от них ближе было добираться и до детского сада, и до работы. Миша ходил грустный: его отпуск тоже подходил к концу и расставание неизбежно становилось всё ближе и ближе и чувствовалось, что вот-вот уже оно войдёт и скажет: «Ах, вот вы где! Я уже и замаялось вас искать!». Вилена Тимофеевна взяла с Маши слово, что они непременно станут её навещать, хотя бы раз в неделю или две, что бы там у них с Мишей не происходило дальше: «Я уже привязалась к вам, Маша, и я так устала терять близких, друзей и знакомых, что мне очень нужно держаться с вами рядом».

    Петрович обрадовался возвращению домой Маши с Егоркой и даже не стал этого скрывать за вечным своим напускным недовольством всем вокруг. Миша бывал у них ежедневно, а перед отъездом принёс Маше огромный букет роз, взяв с неё обещание, что она будем ему писать и обо всём, без утайки; Егорке вручил настольную игру «Морской бой», чтоб он готовился стать моряком и не терял времени, а Петровичу выдал строгие указы и наставления, как нужно беречь Машу с Егоркой, пока его нет рядом. Ну и спортивный костюм — авансом за будущие услуги. На этом они и расстались, и провожать его на вокзал не ездили.


    ***

    Конец лета и осень слились в одно непонятное время года, и о том, что началась осень, судить можно было только по тому, что с улиц исчезли лотки с мороженым и появились школьники с ранцами. Листья пожухли и облетели ещё в августе, и этого почти никто не заметил: всё произошло в два дня, и дворники, чертыхались, когда их никто не слышит, и едва справлялись с уборкой мокрой листвы, мягким ковром устлавшей тротуары, скверы, парки и дворы. Задули холодные ветра и все даже с некоторым нетерпением ждали зимы: может, повезёт и будут морозы, а, значит, наконец кончится дождь, который никому тут не мешает, но хочется же и разнообразия. Про лето, такое неожиданно яркое в этом году, но короткое, воспоминания быстро смывались дождём, и ленинградцы, рассказывая друг другу истории о вылазках на дачи, пикниках и даже о купании, сами сомневались с правдивости своих рассказов. Ещё чуть-чуть и начали бы полагать, что рассказывают просто свои сны: обычная история для человеческой памяти, хоть в Ленинграде, хоть в Антарктиде.

    И хотя Маша этого не осознавала, но такая погода и общая обстановка меланхолии, сдобренной сплином и убаюканной однообразием, быстрее успокаивали её боль и переводили болезнь из стадии обострения в стадию хроническую, когда уже почти не болит или болит, но ты уже привык и не обращаешь на это внимания. Временами бывало грустно, иногда остро давило одиночество, особенно по ночам, когда не спалось, и много раз она благодарила судьбу за то, что та подарила ей Егорку, к которому только прижмёшься — всё почти: нет ни одиночества, ни страха, а только убаюкивающее тепло и тихое счастье. Она помнила те времена, когда была им беременна, и мать с отцом уговаривали сделать аборт, чтоб не позорить их и не позориться самой перед людьми, и теперь Маше становилось от этих воспоминаний чуть не страшнее, чем тогда — тогда страшила неизвестность и полная неопределённость будущего, а сейчас было страшно от того, что было бы, если бы она тогда поддалась на уговоры, и послушалась родителей, и поверила им, что мнение каких-то людей вокруг важнее, чем её собственная жизнь, её желания и стремления и, блин, да лучше вообще об этом не думать!

    Миша писал часто — длительных выходов в море у них не было и письма приходили регулярно, — большие, обстоятельно рассказывающие обо всём: о погоде, о том, как проходит жизнь, часто с воспоминаниями о них и всегда интересные. Читала их Маша вслух, и Егорка, а иногда и Петрович, помогали ей писать ответы и переписка их становилась не личной, а общей, для всех, и это нравилось Маше, — что бы ни говорила Вилена Тимофеевна, но было хорошо от того, что Миша не давил, не торопил, не настаивал на своей любви и даже почти и не напоминал о ней, а, если и писал о своих чувствах, то очень осторожно, ограничиваясь общими словами: «скучаю», «жду встречи», «думаю о вас».

    Маша с Егоркой, как и обещали, часто навещали Ми-шину маму, иногда оставались у неё ночевать и даже встречали вместе Новый год — Миша приехать не смог.

    Как раз под Новый год они ушли в море и планировали вернуться до него, но сначала непогода, а потом, «раз уж непогода, то давайте отработаем ещё задачи», задержали их там надолго после.


    Маша скучала по Мише и сразу после его отъезда, но просто скучала, не придавая тому значения и не роясь в причинах, а после того, как от него долго не было писем во время этой их задержки в море поняла, что уже не просто скучает, а волнуется и не находит себе места от мысли, что может потерять и его, а её в этот момент даже не будет рядом, и если кто ей и скажет, то только Вилена Тимофеевна — ведь сама Маша, по сути, никто для Миши в глазах посторонних людей, и прав не имеет не только на самого Мишу, но и на то, чтобы знать о нём что-то от посторонних. И эта мысль показалась ей важной, но не совсем ясной, и она немедленно поделилась с Мишиной мамой. И мама Мишина сказала, что вполне её понимает, и если это ещё и не любовь, то уж точно довольно весомый повод для брака, не думала ли Маша об этом? И оказалось, что Маша об этом не думала, а почему — и сказать не могла: просто отложив решение в долгий ящик, завалила потом его сверху всяким, да и позабыла, будто решение уже и приняла. А какое? Даже и не спраши-вайте, Вилена Тимофеевна, потому что на самом деле не приняла и сомнения уже замучили совсем. А сомнения не в том, что хочет она того или нет, а в том, что она может сделать Мишу несчастным, потому как до сих пор думает, что уж не долг ли перед Славой заставляет его так поступать и точно ли она сможет дать ему то, чего он хочет? Слишком уж ты порядочная, Маша, вот в чём твоя проблема, заметила на это Вилена Тимофеевна, — как аристократка, а не беженец из семьи швеи и наладчика токарных станков из Жданова. Интеллигентность такая — это, безусловно, хорошо и приятно, но в меру, как и соль в бульоне — чуть пересыпал и уже вызывает недоумение вместо ожидаемого восхищения. И, если бы ты спросила моего совета, ну теперь-то это не в счёт, после того, как я намекнула, то я посоветовала бы тебе готовиться к свадьбе, и ты, конечно, как знаешь, но я вот, например, точно уже начну. Миша мой, и это я говорю не потому, что я его мать, а с высоты прожитых лет, партия для тебя более, чем подходящая: красив (красив же? ну а я о чём!), воспитан (всем понятно, чья заслуга), добр (в мать), умён (тут сразу и не поймёшь в кого, то ли только в мать, а то ли в мать и отца) и, как будто и этого ещё мало, но дома бывает редко из-за своей службы и надоест не скоро. А если и этого не хватает, то и жильём в Ленинграде обеспечен. И ты хоть маши руками, хоть не маши, а, знаешь, меркантильность хоть и не в моде, но никто её и не отменял, и что плохого в том, чтобы подумать о своём будущем и будущем своих детей и с этой стороны? Не только с этой, я это подчёркиваю, но и с этой тоже — вот что в этом плохого? Вот и я не знаю. Что такое? Сам цел? Ой, Маша, прекрати! Ну и что, что Егорка разбил эту вазу — это всего лишь ваза, было бы из-за чего расстраиваться! Так мы друг друга поняли по поводу нашего разговора, да? Вот и чудесно.


    И после этого разговора Маша в первый раз решилась и дописала в конце своего письма, что она тоже скучает и не уверена в том, что это означает, но, чем дольше они в разлуке, тем скучает она сильнее. Как бы продолжался их роман в письмах и несмелых признаниях дальше и к чему бы он их в итоге привёл, никто никогда не узнает, потому что господин Случай, устав ждать решительных действий от них самих или просто заскучав, взялся за дело.

    От повышения по службе Маша отказалась, и к весне на место начальника отдела устроили племянника их начальника — парня ещё довольно молодого, не очень умного, хоть и образованного и с абсолютной уверенностью в своей собственной исключительности и привлекательности. На первые знаки внимания с его стороны Маша не реагировала со-всем, на более настойчивые отвечала отказами и это, казалось, раззадоривало неудачливого ухажёра всё больше и больше. Начальник, заходя к ним в отдел или встречаясь с Машей случайно, нет-нет, да и намекал, что как неплохо ей было бы составить партию её племяннику и как это вообще перспективно для неё прежде всего, и как, даже странно, она не ценит знаков внимания в её-то положении и от такого-то человека?

    «И откуда, — поражалась Маша, — у этих серых людей, которые не могут связать и пяти слов в одно предложение, если речь идёт не о них самих или не об их работе, берётся такая самоуверенность в собственной исключительности?».

    Настойчивые ухаживания всё больше раздражали её, а намёки начальника уже откровенно злили, и она чувствовала, что этого долго терпеть не сможет. На одном из их «торжественных вечеров» (так было при-нято называть совместные застолья на работе) настойчивый ухажёр быстро перебрал алкоголя (они даже пить толком не умеют — и это раздражало Машу), и принялся лапать под столом Машины коленки, и шептать ей на ухо какие-то сальные слова. Маша не выдержала: вылила ему на голову бокал шампанского, а когда он схватил её, не давая уйти, влепила пощёчину и прямо оттуда пошла на почту и дала Мише телеграмму: «Забери меня отсюда тчк не спеши если это тебе неудобно зпт но забери вскл». Сначала думала подписаться «твоя Маша», потом «любящая Маша» или «с надеждой, Маша», но все прилагательные показались ей лишними, ненужными и мелкими, как воробьи за окном и подписалась она просто: «Маша».


    * * *

    Миша прилетел через два дня и с порога, не раздеваясь, сказал Маше:

    — Одевайся — пойдём.

    — Куда, Миша? Ты хоть пройди, разденься.

    — Потом, Маша, потом, давай, собирайся.

    — Ну хоть пройди чаю выпей, пока я одеваюсь!

    — Хорошо. И паспорт с собой возьми, на всякий случай, там может пригодиться.

    — Да где там-то, Миша? Куда мы?

    — Увидишь, всё увидишь, а сейчас не отвлекайся — у нас очень мало времени!

    Оказалось, что срочно им ехать нужно было в загс. И Машу взяла оторопь: не то, что она не думала об этом, но, блин, Миша, к этому же нужно как-то готовиться, я не знаю. И я не знаю, ответил Миша, но меня отпустили на пять дней для того, чтоб на тебе жениться и, если я вернусь неженатым и без тебя, то меня, пожалуй, выгонят со службы, а то и вовсе посадят в тюрьму за обман командования. Ну да, немножко привираю, но как ещё я тебя заберу к себе, если там пограничная зона? Пошли, наше время.

    Заведующая загсом была, видимо, из специального инкубатора, в котором в те годы их и выращивали: неопределённого возраста, чуть полноватая, безвкусно и густо накрашенная и с высокой, замысловатой причёской. Да. И, конечно же в очках.

    — Как это, за три дня расписаться?

    — Ну так это, вот, видите — справка у меня от командования части, что через три дня я убываю для выполнения важного задания на длительный срок.

    — Что-то странная справка…

    — Ну что в ней странного? Гербовая печать? Подпись командира войсковой части? Кто из них двоих вызывает у вас подозрения?

    — Ну-у-у, не знаю, у нас всё занято, куда вас тут поместить… может, вот через пять дней?

    — Через пять дней, мадам, я, возможно, уже погибну, защищая нашу советскую родину!

    — Знаете, я тут одна, между прочим, а вас вон, ходит тут! И каждый требует, будто я вам всем что-то должна!

    — Но, мадам, так же и есть: вы нам должны и в этом и есть ваша работа. Вот моя работа, например, родину защищать, а ваша — меня расписать. Я же, когда родину защищаю, не спрашиваю вас, удобно мне это делать или нет? Не спрашиваю. Вот и вы, будьте добры, без лишних эмоций, только, разве что, с радостью.

    Заведующая злилась и даже не планировала этого скрывать, но неожиданный отпор с Мишиной стороны и её собственный опыт подсказали ей единственно правильное решение: заявление у них принять и назначить дату церемонии на третий день от сегодняшнего.

    Обратно шли под ручку и, Маша волновалась, но было ей радостно и хорошо: решение, когда оно уже принято и не может приносить ничего, кроме облегчения.

    — Ты с работы успеешь уволиться?

    — А я уже уволилась вчера.

    — А если бы я не приехал?

    — Искала бы другую, а тебя бросила бы и нашла бы себе нормального мужчину.

    — Ах вот как?

    — А как ещё?

    — Тогда надо вещи собирать: распишемся и сразу полетим. Егорку из садика выписать, не забыть.

    — Да вот прямо сейчас зайдём и выпишем. Мама знает твоя?

    — Ой, слушай, нет, а мы успеем заехать к ней рассказать до садика?


    — Да не может быть! — отреагировала Вилена Тимофеевна. — Без родительского разрешения, — ну кто бы мог подумать! А у меня уже и платье в загс готово, между прочим, и на стол почти всё есть: я, в отличие от вас, наперёд смотрю на пару шагов. Ну поздравляю, поздравляю, ладно уж. Полетишь с ним сразу, Маша? Надо же, а ты ещё и смелая, оказывается! Ну в отпуск-то ко мне, правильно? Так просто спрашиваю, чтоб другие мысли не возникали. А куда вы? А посидеть? Ну с Егоркой потом заезжайте хоть! Да успеете вы собраться, что вам там собирать на Север? Валенки с шубой положить? Жду! Хоть завтра, ладно уж!

    Потом Вилена Тимофеевна смотрела на них в окно, долго потом от него не отходила: они давно уже ушли, а она так и стояла. И плакала.

    А потом закружилось: сборы, посиделки «для своих», на которых настоял Петрович, опять сборы, радостный Егорка, хмурый Петрович, регистрация в загсе, на которой Мишина мама была свидетельницей, а Петрович — свидетелем, и Машино «согласна», которое она сказала после того, как Миша шепнул ей: «Скажи: согласна», торжественный стол (опять же для своих), опять сборы, снова сборы, аэропорт Ленинграда, самолёт, аэропорт Мурманска, Мишин сослуживец на помятых «Жигулях» и крохотный посёлок, который выплыл из-за поворота дороги между сопок и там вон, за тем поворотом уже заканчивался, чего Маша ещё не знала, но ей об этом уже рассказали, их новая квартира (пока однокомнатная, но это ненадолго, — пообещал Миша, — скоро получим двушку! Будто это и в самом деле имело какое-то значение), распаковка вещей на скорую руку… И вот настал вечер — Егорку уже уложили спать, и Маша стоит на кухне и смотрит в окно. И тут, в этот момент, вдруг понимает, что та, прошлая её жизнь прекратилась, а началась новая и суета закончилась, как звук в магнитофоне, когда поджевало плёнку на бобине и всё ускорилось, а потом исправилось и резко стало нормальным. И Маша, наконец, почувствовала, как что-то отпускает её.


    За окном были только белые сопки до самого горизонта, и от того, что по небу тянулось полно белых облаков, было непонятно, где кончаются сопки и начинается небо. Было красиво и торжественно. У отвыкшей в Ленинграде от безлюдья Маши захватывало дух от пустоты и простора всюду, — сначала вперёд до куда хватало глаз, а потом вверх и обратно до сюда — и только снег, облака и солнце. И крики чаек, видно которых не было, но слышно было хорошо. Надо же — десять часов ночи уже, а солнце всё ещё светит. И хоть и Слава, и Миша рассказывали ей и про полярный день, и про полярную ночь, но видеть это впервые было удивительно и казалось чудом. А как, интересно, они тут спят в полярный день?

    — А как вы тут спите в полярный день? — спросила она у Миши, который подошёл сзади и обнял её.

    — Обычно лёжа и с закрытыми глазами, а так — как придётся.

    — Ну брось, я серьёзно!

    — Так и я не шучу. Завешиваем окна одеялами, осо-бенно те, кто привыкнуть не может, а так — не больно и наука спать, когда спать хочется. Вот в полярную ночь, без солнца, сложнее, но ничего — и к этому привыкают. Днём не уснуть, а ночью не проснуться — вот такая вот диалектика в живой природе.

    — Как это, не понимаю, никогда не бывает солнца?

    — Никак, конечно. Солнце бывает всегда, просто отсюда его не видно: холодно ему, вот оно и прячется.

    — Ну тебя!

    — Ага, страшно стало?

    Маша на миг задумалась:

    — Нет, Миша, ни капельки. Ты же с нами.

    И тогда первый раз они поцеловались не так, как в загсе, а по-настоящему. И долго ещё стояли у окна и целовались, и за окном кричали чайки, и Миша ей рассказывал, а Маша слушала его голос, положив голову ему на грудь, и слышала, как стучит его сердце, будто куда-то торопясь, и шептала ему: «Не торопись, теперь некуда торопиться».
     
  11. Digital

    Digital Абориген

    Регистрация:
    30 мар 2008
    Сообщения:
    3,457
    Пол:
    Мужской
    Регион:
    Москва
    Водит:
    Норд, норд и немного вест. Часть V
    Автор: Legal Alien

    «Здравствуй, мама! Не помню, когда писал тебе последнее письмо и, возможно, писал его давно (по твоим меркам), так что спешу исправиться и сообщить мои новости.

    Прошу, не обижайся, если тебе кажется, что я к тебе несколько невнимателен: это не таки только хлопоты по быту и устройству на службу могли задержать это моё письмо, но никак не равнодушное отношение! Договорились? Вот и замечательно!

    Сейчас здесь всё не так, как ты помнишь, и, возможно, ты удивишься, но у меня такое ощущение, что всё медленно, но уверенно разваливается. Что отнюдь не означает изменения моего отношения к выбранной профессии, а лишь констатация фактов.

    Деньги, выданные мне по окончании училища, быстро закончились: плата за гостиницу съела их буквально за неделю. Ты не поверишь, но цены в здешней ночлежке (а назвать её иначе не поворачивается язык) чуть ли не выше, чем в нашем «Метрополе», и я уже жалею, что не взял тех, что вы предлагали, но теперь это не важно, не волнуйся, а дочитай это письмо до конца.

    Экипажи боевых кораблей почти все в отпуске (что не удивительно — лето же), и нас распределили пока только по дивизиям и прикомандировали в экипажи отстоя, чтоб мы набирались ума-разума (по официальной версии), а на самом деле для того, чтоб было кому нести береговые наряды. Те моряки, которые служат пусть и в отстойных, но не так давно боевых экипажах — жуть, как эти наряды презирают.А нам, молодым лейтенантам, не привыкать — это те же караулы,с небольшой лишь спецификой. А, про гостиницу я же забыл тебе дорассказать. Но ты не обращай внимания — столько новостей, что я буду путаться в них! Значит, сначала про жильё.

    Мои бывалые товарищи, которых я здесь приобрёл немало, рассказали, что квартиры нынче не выдают почти совсем: люди отсюда уезжают, но не выписываются, чтоб не терять северных пенсий. Поэтому по-ступить меня научили так: ищешь себе подходящую квартиру, в которой никто давно не живёт, выбиваешь дверь, врезаешь свой замоки заселяешься. Звучит дико, я понимаю, но мы с моей половинкой (она, кстати, прямо сейчас шлёт тебе привет) поступили именно так и живём отныне в двухкомнатной квартире, дверь в которую нам помогал ломать наш нынешний сосед, как оказалось потом, начальник штаба соседней дивизии, но кто бы мог подумать на него такое, когда он в трениках и футболке вынес нам лом?! А на службе завтра обещают выдать паёк, так что вопрос с деньгами, считай, что и снят совсем: кроме как на еду тратить их здесь всё равно не на что (но ты и сама должна это помнить).

    Тут всё для меня удивительно, хоть я и готовился к этому заранее. Удивительно, например, что мне, лейтенанту, не надо отдавать честь ни капитанам третьего, ни даже первогорангов — от меня шарахались, как от чумного, когда я делал это вначале, а потом я понял, что здесь их тьма и отношение их к формальностям настолько условное (уж прости за тавтологию), что сколько ни слушай об этом от преподавателей, а всё одно — не поверишь! Мне удивителен полярный день, хоть я его и помню с детства, но потом проживание и учёба в Питере, очевидно, стёрли у меня из памяти ощущения и оставили только сухие факты, и теперь, хоть я и бодрюсь перед женой тем, что я (почти что) местный житель, но самому так удивительно, когда солнцев час ночи светит в твоё окно! Как мы спали-то тогда, не напомнишь? Шучу, я помню, что вначале вы клали меня спать за шкафом, а потом, в другой квартире, моё окно завешивалось си-ним матросским одеяломс чёрными полосками внизу (у нас в училище были такие же и это так удивительно, если подумать, что за столько десятилетий никто не удосужился поменять его цвет и материал, из которого его делают, и оно по-прежнему плохо греет, но хорошо впитывает пыль).

    Меня удивляли (поначалу) простецкие отношения ко мне старших: ни мой диплом красного цвета, ни мои достижения в прежней (дофлотской) жизни не имеют для них совсем никакого значения. За мной наблюдают (хоть и не показывают этого явно) и составляют собственное мнение обо мне, основываясь только на своём личном опыте и ощущениях, и это удивительно, но я отлично вписываюсь и, пока, во всяком случае, чувствую здесь себя вполне на своём месте! Только вот над тем, как я называю эти места, все смеются: помнишь, тогда ещё, все говорили «Север» или «Севера» ты всегда говорила «Норд, норд и немного вест» — помнишь же? Название это, как оказалось, прицепилось и ко мне, и я сейчас так же говорю и всех это потешает. А откуда ты его взяла, название это, помнишь?

    Здесь вообще все очень любят потешаться — жизнь однообразна, тяжела и от скуки можно было бы свихнуться, но люди же сами кузнецы своего сумасшествия, правильно? Вот и они тут развлекаются, как могут: над нами, молодыми лейтенантами (а именно так нас и зовут: не офицерами, а лейтенантами) особенно любят издеваться и, прямо удивительно, что не встречали нас здесь красной ковровой дорожкой, — так мы им оживляем жизнь! Но смеются не обидно и, мало того, тебе над ними смеяться тоже можно:я не сразу, но понял это и теперь (у меня же язык без костей, ты знаешь) почти уже приобрёл тут славу экипажного балагура, но в этом экипаже оставаться я не хочу.

    Чувствую, не избежать нам разговора и об оплате и ты всё равно об этом спросишь (и я уже вижу, где я дал для этого повод, но переписывать набело не стану — столько уж накатал, что жуть,а не письмо выходит!), так что опишу, то, что здесь происходит сейчас. Денег вовремя не дают совсем и, бывает, что задерживают на месяц, а то и два, но отступать я не намерен, хотя лазейки для этого есть: ну не для этого же я выбирал эту профессию и этот путь вообще, ты же меня понимаешь?

    Ходим тут в грибы, кстати, и я вспомнил этот азарт, когда в детстве мог один набрать целое ведро и это было немудрено от их количества в сопках. Так вот: в этом плане тут ничего не изменилось: грибов — море! Черники тоже, но оказалось, что кавк детстве мне было нудно её собирать, таки сейчас — никакого азарта!

    Хочется в море. Пока только рассказами о нём я и питаюсь, а всё-таки интересно — как я смогу. Интересно, понимаешь? Даже дух захватывает, хотя я об этом никому не говорю — подумают ещё, что я служака какой, а мне это не важно: мне важно почувствовать, как папа мой себя чувствовал, понимаешь?Я именно поэтому прошусь на самую ходовую лодку в дивизии, на «Курск» и на самый боевой экипаж. Ну что я, зачем сюда приехал: штаны на базе просиживать? Ты же меня понимаешь, мама?

    Как там мой братишка Славик? Передай ему от меня щелбан (только не сильный) и скажи, что я очень по нему скучаю, но дневник всё равно проверю, как приеду в отпуск! Пусть учится хорошо — дураки нигде не нужны, тут вы с папой были правы!

    Как там папа Миша? Всё ворчит на то, что я отказался остаться на кафедре и уехал на флот? А сам-то помнит, как долго его с флота тянули на штабную работу? То-то же! А я — помню! Ему от меня тоже большой привет и, скажу сейчас,а то потом забуду или не придётся к слову, что, если бы не он и не папа Слава, то чёрт его знает, кем бы я стал в итоге и как бы с этим жил, а теперь я дышу полной грудью и прямо доволен! Сам удивляюсь иногда, но доволен и спасибо им обоим, что помогли мне выбрать этот именно путь, и я их не подведу! Откуда знаю? Да ниоткуда, но прямо уверен в этом!

    Как бабушка? Поправилась ли она после операции? Передай ей от меня, что пусть не вздумает больше болеть, а то приеду и всыплю ей по первое число! Вот увидит!

    А Петровича навещаете? Передайте ему ещё раз, пусть не выдумывает с этой своей коммуналкой и не сторожит её для меня — пусть продаёт и перебирается к вам: вместе-то веселее, правда? А то и вам мотаться и переживать за него и ему одному тяжело, — сколько там ему, за восемьдесят же уже? Вот же, ты посмотри, старик, а такой упрямый, как ребёнок!

    Очень по вам скучаю, всех крепко обнимаю и целую (Славке — ещё щелбан), жду от вас писем и прошу не обижаться, что редко пишу: я, понимаете ли, родину тут защищаю, хоть пока и на берегу!



    С любовью, ваш сын Егор».



    [​IMG]
     

Поделиться этой страницей

appstore appstore
google play google play